Сеньке не удалось узнать и выследить, говорил ли в тот день Михаил Федорович с дядею о допущении польской рати в Москву… Не решился Сенька и питомца своего об этом разговоре допрашивать, опасаясь возбудить его против дяди-боярина, но только он заметил, что именно со дня отъезда Филаретова между юным стольником и Иваном Никитичем отношения установились холодные и натянутые. Мишенька видимо избегал всяких бесед с дядей и проводил большую часть дня с матерью своей, а когда боярин Романов при нем и при Марфе Ивановне начинал выхвалять гетмана Жолкевского и выражать доверие к полякам, Михаил Федорович поднимался молча с своего места и уходил в комнаты. Только в то утро, когда Сенька доложил Мишеньке, что польская рать ночью была впущена боярами в Москву и разместилась постоем в Кремле, в Китай-городе и в Белом городе, Мишенька не вытерпел и заговорил с дядею очень громко и резко. Дядя вскипел и набросился на племянника с укорами… Сеньке из-за двери удалось расслышать, как боярин кричал:
- Не смыслишь ничего!.. Молоко на губах не обсохло, а чужие речи повторяешь!.. Я доберусь, кто тебя наущает!..
- Никто не наущает, - резко возразил Мишенька, - своим разумом рассуждаю, что полякам в Москве не место…
- Да знаешь ли ты, что если бы гетман не согласился прислать нам польскую рать для охраны, так нам бы в Москве двух дней не прожить было? Измена отворила бы ворота тушинцам!.. Пришлось бы нам искать себе спасенья в польском стане…
- Нет! Патриарх Гермоген туда бы не пошел, и я бы с ним здесь остался.
Тут боярин так раскипятился и так стал кричать на племянника, что Марфа Ивановна должна была вступиться за сына и осадить боярина.
- Коли вам не любы поляки, чего же вы в Москве сидите? - кричал разгневанный Иван Никитич. - Ехали бы в свои вотчины, сидели бы там!
- Давно бы отсюда уехали, - твердо отвечала Марфа Ивановна. - Да сам, чай, знаешь, каков завет нам дан Филаретом Никитичем? Не смеем переступить его и останемся здесь.
В ответ на этот довод Иван Никитич крикнул что-то (чего Сенька не мог расслышать) и, поднявшись из-за стола, ушел на свою половину.
Со времени этого столкновения прошло около двух месяцев, и дядя все это время не переставал дуться на племянника: иногда по целым дням не заходил в хоромы Марфы Ивановны, иногда заходил для свидания с ней только с утра, когда Мишенька занят был грамотой в своей комнате с подьячим Посольского приказа, и потом уже не показывался целый день, даже и обедал на своей половине. Но Марфа Ивановна начинала замечать, что на лице Ивана Никитича чаще и чаще появляется какое-то недовольство, досада, иногда даже и просто озлобление, высказывавшееся в каждом слове болезненного, нервно-расстроенного боярина.
- Да что ты это, братец? Здоров ли ты, как я погляжу на тебя? - участливо спросила его однажды Марфа Ивановна.
- Нет… Я здоров… Это я так! - уклончиво отвечал Иван Никитич и обыкновенно спешил уйти, уклоняясь от дальнейших расспросов. Но Марфа Ивановна заподозрила недоброе и стала допытываться истины у своего деверя.
- Признаться сказать, - проговорился, наконец, однажды Иван Никитич, - берет меня не на шутку тревога, что до сей поры нет писем от брата из-под Смоленска… Все ли там благополучно?.. А у нас…
- Что ж, может быть, теперь поляки тебе уж и не любы стали? - сказала на это Марфа Ивановна.
- Нет, не поляки, а наши-то сановники, что из тушинских вельмож в думе очутились: от тех-то вот житья нет! Вот, кажется, иной бы раз их всех…
Марфа Ивановна вздохнула и не расспрашивала больше.
Дней пять спустя Иван Никитич пришел к Марфе Ивановне совсем взволнованный, возмущенный до глубины души. Он держал в руке письмо, только что полученное от Филарета Никитича, и еще издали кричал:
- Вот они каковы! Вот жди от них добра, жди проку! На словах одно, а на деле совсем другое…
- О ком ты это, братец, так сердито говоришь? - спросила Марфа Ивановна, как бы не догадываясь, о ком идет речь.
- Вестимо о ком, о господах поляках! Вот прослушать изволь письмо от брата…
- От Филарета Никитича? - почти вскрикнула Марфа Ивановна, поднимаясь быстро с места.
- Изволь, изволь прослушать! - торопил ее Иван Никитич, усаживаясь, и тотчас начал читать письмо Филарета, в котором тот горько сетовал и жаловался на чрезвычайное коварство и лживость польских вельмож, на уклончивые извороты короля в переговорах, на волокиту и промедление в подписании договора, на открытое и явное нарушение некоторых его условий… "Коли так и дальше пойдет, то, даже и два года здесь пробыв, ничего не добьемся, - писал Филарет. - А король тем временем громит Смоленск и губит неповинные души христианские… Для всех нас понятно и явно, что Московскому государству сына своего королевича Владислава в цари давать не желает, а сам замышляет воссесть на московский престол…"
- Боже ты мой! Да что же это с нами будет? Чем все это кончится? - заговорила в испуге Марфа Ивановна.
- Признаться, мы и сами не ведаем, чем все это кончится! - смущенно высказал Иван Никитич. - Читал я это письмо боярам нашим в думе - все головы повесили… Поляки и те вестями из-под Смоленска смущены! Опасаться начинают, как бы смуты какой в Москве самой не вышло… А патриарх, так тот уж во весь голос кричит, что договор нарушен, что пора призвать народ к оружию против иноплеменников.
- О, Господи! Как же мы среди всех этих бед и ужасов спасем детище мое милое?.. Если б не завет Филарета Никитича, если б он нас клятвою не связал, давно бы я Москву покинула, где мы окружены отовсюду врагами и смертными опасностями!..
- Да, теперь не знаешь, куда и голову-то приклонить! - растерянно проговорил Иван Никитич. - В Калуге вор тушинский засел, в Поволжье казаки воровские грабят и бесчинствуют… В Орле, в Рязани, в Проносе, в Волхове, говорят, какая-то новая завируха начинается… Ляпунов опять там бунт затеял, хочет к Москве идти…
- Ох, только уж ради Бога не говори ты об этом Мишеньке! - испуганно заговорила Марфа Ивановна. - Он в последнее время все только спит и видит, как бы ему Москву от поляков спасти! А если тут бы еще ополчение какое к Москве подходить стало, не удержать бы его… Только и твердит: хочу, мол, пострадать за Русь и за церковь православную…
- Хорошо ему это твердить по неразумию! - с досадой проговорил Иван Никитич. - А мы и во главе правления стоим, да видим, что в тупик зашли и ворохнуться не можем… Тут уж как бы свою-то голову на плечах сносить…
И он беспомощно опустил голову на грудь и задумался.
XVIII
СЛУХИ И СТРАХИ
Среди сомнений, опасений и страхов, среди самых разнообразных и зловещих слухов, доносившихся отовсюду, среди глухой борьбы и озлобления, нараставшего медленно между русскими людьми, обманутыми Сигизмундом и поляками, заброшенными им в Москву и предоставленными на произвол судьбы, жизнь текла тяжело, мрачно и вяло. И на романовском подворье, как и во всей Москве, никто уже не загадывал на недели, на месяцы, а все держали свое лучшее добро в скопе, в узлах, наготове, и, ложась с вечера спать, говорили с полным сознанием:
- Вот коли Бог даст дожить до завтрашнего дня…
В воздухе пахло грозою, встречные люди начинали на улицах посматривать друг на друга волками. Даже самые мирные граждане покупали себе на последние гроши добрый нож-засапожник на базаре и клали на ночь топор под изголовье, приговаривая:
- А кто его знает? Не ровен час, може, и топор пригодится?
Так прошло еще три месяца, наступил и Великий пост, перевалил и за Средокрестную неделю, а сумрак над Москвою все больше сгущался… Что ни день, то на подворье доносились вести одна другой хуже, одна другой грознее, и каждая из них задевала за живое, заставляла трепетать от негодования сердца прямых русских людей…
- Скоро, матушка, нечем будет и дров нарубить для топки! - говорил однажды Сенька Марфе Ивановне. - Польские начальники нонче ходили по рядам, везде у купцов топоры из лавок и ножи отбирали…
- Сегодня у заставы поляки обоз с дровами остановили и не пустили в город, - докладывал Степан Скобарь.
- Это, говорят, вы не дрова, а салопы для московских мужиков везете…
Затем пошли слухи о перехватывании писем, обнаруживших тайные сношения московских граждан с южными городами, кто-то принес весть о заключении князя Андрея Голицына под стражу. Наконец Иван Никитич, смущенный и растерянный, приехал однажды из заседания думы, сообщил Марфе Ивановне, что с разрешения думы поляки заключили государя-патриарха под стражу…
- С разрешения думы?! - воскликнула Марфа Ивановна. - Да в уме ли вы? Да как дерзнули на него и руку-то поднять?
- Поляки жаловались нам, что он мутит против них все государство, прямо в соборе проповедует, чтобы все шли к Москве с оружием, на избавление столицы первопрестольной от иноплеменников… И патриарх не отрицал: прямо говорил, что он от тех проповедей не уймется…
- И вы не поддержали его? Вы его выдали врагам? - воскликнула возмущенная до глубины души Марфа Ивановна.
- Что же нам делать! Мы присягали королевичу… Да притом ведь мы в руках у них… Ведь мы…
- О, горе той земле, в которой на таких шатких столпах все здание государственное зиждется! Ответите вы за слабость свою перед Богом, и отомстится она вам жестоко - из рода в род!
Иван Никитич зажал уши и поспешил удалиться из комнаты Марфы Ивановны, не зная, что и ответить ей на укоры, не зная, чем оправдать непростительную слабость свою и товарищей думцев.
Особенно тревожно провела Марфа Ивановна канун Вербного воскресенья. В этот день к ней с утра явился Сенька и слезно просил ее не отпускать Михаила Федоровича на "действо хождения господина патриарха на осляти".