Дали в дымке. Рдяное солнце, будто заиндевелая брусница. Над ширью Большого Михайловского озера, над полуостровом зиждется Антониево-Сийская обитель. Она вся на долони, точно на иконе преподобного Антония Сийского. За смарагдовой низкой пихт, что окаймляет берег, - белокаменные соборы. Справа - Благовещенская церковь, шатровая глава которой возвышается над всеми. Далее ошуя - ризница и усыпальница. Затем - Троицкий собор, следом - храм-колокольня Трех святителей Московских. В глубине - игуменский корпус, а на отлете - надвратный, ровно застежка на опояске-ограде, Сергиевский храм.
Чем ближе к обители, тем явственнее становятся звуки: неугомонно стучит работное железо. В ближнем к озеру окне игуменских палатей - старец. Это сам настоятель отец Порфирий. К ветхому архимандриту, доживающему последние сроки, только что наведался келарь, дабы просить благословение отправить на прорубку иордани еще двух трудников да псаломщика. Но настоятель жестом подзывает его к окну.
- Вот, - кивает он на лед, где пластается Михайла. - У этого молодца не иначе озарение. Так пусть и вершит с Божьей помощью, покуль сил достанет. - И в знак благословения осеняет работника смиренным крестным знамением.
А Михайла запалился. Сердце бухает в грудь, точно пешня в ледовый панцирь. Его уже качает от натуги. Но от своего не отступает. Мужичонко-трудник, видя упорство парня, более не окликает его. Лишь трясет изумленно бороденкой, не решаясь подступиться, толь истово вершит дело этот неугомонный.
Пропилы продольные наконец сделаны. Михайла вытягивает изо льда гвоздье - каленные огнем да морозом штыри. Ломко - до хруста - разгинает остамелую поясницу, аж искры из глаз сыплются. И, маленько переведя дух, снова берется за пилу. Теперь нать перепилить поперечные связи, на коих еще держится ледяной остов. Эти пропилы короче, и Михайла живо перерезает одну за другой внутренние и внешние перемычки. Бруски льда начинают зыбиться, потеряв последнюю связь с матерым панцирем. Михайла откидывает в сторону пилу - она более не занадобится - и берется за крючья. Одному вытягивать эти глыбы тяжело и несподручно - окликает трудника. Тот, сомлелый да малехо напуганный, трусит на зов. Вот вдвоем они и довершают дело. Иные бруски, зацепив крючьями, вытягивают своими силами. Иные- воротом, охомутав пенькой ближнюю пихту.
Когда последний брусок вытягивается на матерый лед, Михайла оседает на колени. Отворенная крещенская вода - агиасма - дымится большим осьмиконечным крестом.
- Слава те, Господи! - выстанывает изнуренный Михайла, глядя на воду. Для него это не только крест. Это - его путеводный знак. Это - подобие стрелки матки, поморского компаса. Вот что это такое.
С трудом поднявшись на ноги, Михайла переводит взгляд на кресты Троицкого собора. Сил, кажется, осталось на одну молитву:
- Пресвятая Троице, просвети мои очи мысленныя, отверзи моя уста поучатися словесем Твоим, и разумети заповеди Твоя, и творити волю Твою, и пети Тя во исповедании сердечнем, и воспевати всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Осенив себя крестом, Михайла подхватывает одежонку и, распоясанный, идет к берегу.
- Беги, паря, к печке, - торопит его изумленный трудник. - Околеешь нито.
- Теперича не околею, - отзывается Михайла и, чуя, как грудь его наполняется духоподъемной силой, уже громко, уже во весь голос повторяет: - Теперича точно не околею!
3
Девятнадцатое марта 1736 года. В приемной зале главы Петербургской Академии Наук, помещении узком и тесном, сидят трое молодых людей. Это штуденты Академии Дмитрий Виноградов, попович из Суздаля, Густав Райзер, сын горного советника и президента Берг-коллегии, и Михайла Ломоносов, крестьянский сын из Поморья. На них темно-синие кафтаны, черные сюртуки и кюлоты, гарусные серые чулки и черные туфли с большими пряжками. Молодые люди вызваны к барону Иоганну Альбрехту фон Корфу, главному командиру, как тогда называли президента Академии. А сам барон в этот момент находится по срочному зову в императорском дворце. Сколь долго продлится аудиенция у Анны Иоанновны, никому не ведомо - мало ли что за надоба возникла у Ее Императорского Величества, то ли внушение чинит, то ли совет держит, - но расходиться господам штудентам не велено, а предписано ждать. Так наказал советник Академической канцелярии господин Шумахер.
Сидя в присутствии, молодые люди маются, позевывают и от бездельного досуга болтают о чем придется. Впрочем, болтает больше Дмитрий Виноградов, самый юный из них - ему всего шестнадцать лет. Сухощавый и высокий немец Райзер, хоть всего на год старше товарища, степенно молчит. А Михайла, он самый старший из них, ему уже двадцать пятый год, что-то пишет в небольшой, но толстой тетради да бросает время от времени реплики.
Попович, порывистый и нетерпеливый, вскакивает со стула и подходит к высокому италийскому окну. На снегу под окнами копошатся снегири. Как их грудки, пылают щеки юного Дмитрия. Махнув рукой, он спугивает птах, тотчас возвращается на место и начинает вслух размышлять, что поделывает во дворце барон Корф, да при этом мечтательно жмурится.
- Страсть охота во дворец! Государыню увидеть, на гоф-девиц поглядеть. А шуты там, говорят!.. А карлы!..
Густав на эти зазывные речи не откликается: с русским языком у него все еще нелады - родился на Москве, да долго жил в Германии, за что вкупе с ростом прозвали "швабской верстой", - вдаваться в рассуждения, даже досужие, ему тяжело, не будешь же об императрице и ее гоф-девицах рассуждать на латыни. А Михайле и слышать неохота.
Попович, однако, не отступает.
- Мне зятенька так говорил, - развивает он тему, поглаживая холеный ноготок на мизинце, - желаешь попасть ко дворцу - учись палить из фузеи. Матушка-государыня шибко любит сие. Особенно когда молодцы нарочито палят. А зятенька ведает, потому как служивый.
Михайла хмыкает, а Густав недоуменно пожимает плечами.
- Пошто скалитесь! - супится попович. - Не верите? - Он лезет в потай кафтана и оттуда извлекает тетрадочку. - Вот слушайте, - и начинает читать:
- "В прошедшую среду и пятницу изволила Ея Императорское Величество самодержавнейшая наша монархиня стрелянием в цель забавляться, которое от Его Высокографского сиятельства обер-камергера фон Бирон в третьем саду учреждено было".
Попович окидывает товарищей победительным взглядом.
- А вот еще: "…Ея Величество при продолжающейся ныне приятной погоды, иногда гулянием, а иногда стрелянием в цель забавляться изволит. Здешние и иностранные министры приезжают и отъезжают почти ежедневно, и куртаги обыкновенным образом в великом числе бывают". Куртаги! - отрывается от чтения Виноградов. - Ах, куртаги! Музыка! Аглицкие контрдансы, французские котильоны! Ах, боже!.. Вот извольте, - и он снова принимается читать: - "В прошедшую субботу, то есть в кавалерский праздник святаго Александра Невского…" тут много имен, пропущу… вот… "с вышепоимянутыми Кавалерами изволила Ея Императорское Величество в большой сале летняго дому за одним столом публично кушать. Музыкальный концерт отправлялся при том от искуснейших италианских музыкантов и певиц к высочайшему удовольствию Ея Императорского Величества. По окончании стола был бал, а в вечеру иллюминированы все дворы здешняго города. Платье оных Кавалеров, которое они в сей день впервые надели, состоит в голубых кафтанах с понсовою подкладкою и в понсовых камзолах, золотым позументом укладенных, а шляпы с красным пером".
Митенька кончает читать.
- С красным пером, - точно эхо, повторяет он с умилением. - С красным пером, - и щеки его горят, как те перья.
Михайла, оторвавшись от своих записей, заглядывает в тетрадь Виноградова. Там на страничках тесными рядами наклеены крахмальным клеем вырезки из газеты.
- Не иначе "Санкт-Петербургские ведомости" распотрошил, - хмыкает Ломоносов. - А я-то смекаю, кто это казенную газету кромсает? Как не наведаюсь в канцелярию - "Ведомости" опять в дырках.
Попович малость смущен.
- Дак на, - тянет он тетрадку, - почитай.
- Не-е, мне сие не надобно, - отмахивается Михайла.
- А чего ты искал? - простодушно надувает губы попович.
- А что искал, то и нашел, - уклончиво отвечает Михайла.
Глаза у поповича разгораются.
- Чего я такого там це приметил? Скажи, Михайле, - тянет он, ровно малый ребенок.
Ломоносов добродушно усмехается:
- Ладно, - и принимается зачитывать то, что он выписал из газеты: - "В прошедшую субботу изволила Ея Императорское Величество всемилостивейше приказать, чтоб Профессора Астрономии господина Делила и Профессора Физики господина Крафта ко дворцу призвать, по которых прибытии туда, последний из них до обеда в высочайшем присутствии Ея Величества, - тут Михайла поднимает палец, - с Гирнгаузенским зажигательным стеклом некоторыя опыты делал; а в вечеру показывал прежде помянутой господин Профессор Делиль разные Астрономическия обсервации, при чем Ея Величество между прочими на Сатурна с его кольцом и спутниками через Невтонианскую трубу, которая семь футов длиною была, смотреть изволила…".
- Сие было в "Ведомостях"? - дивится Виноградов.
- Третьего марта минувшего года, - уточняет Ломоносов и читает далее: - "На прошедшей нёделе учинены при дворе к высочайшему удовольствию Ея Императорского Величества разные опыты Антлиею Пневмотическою, також де некоторыя Гидраулическия и Гидростатическия эксперименты…"
- И сие оттуль? - тянет шею попович.
- Оттуда, из "Ведомостей". Того же года марта десятого… Токмо антлию я назвал бы насосом. Эко нагородили…
Попович пристыженно тупится. А потом, одолев смущение, тянется к Михайле, ровно к старшему брату.