И так как привратник собирался запирать на ночь двери церкви, они вышли, и лже-Альфонсо решительно повел Лоренцо к особняку де Лас Систернас.
* * *
Едва выйдя из церкви, Леонелла скороговоркой выплеснула свои впечатления:
- Вообще, нельзя сказать, что ваш Лоренцо не красив; в нем есть шарм, и его манеры не лишены изысканности. Он показал себя довольно услужливым, и, что касается вас, дела могли бы, пожалуй, сдвинуться с места. Но что касается моего Кристобаля, о, моя дорогая! Я в совершеннейшем восторге! Если кто-нибудь когда-нибудь сможет убедить меня нарушить обет безбрачия, я думаю, что это удалось бы только ему. Я догадывалась, что, едва приеду в Мадрид, поклонники не замедлят начать увиваться вокруг меня. Но уж этот… А вы заметили, как он был поражен, когда я сняла свою вуаль, а его страстный порыв, когда он бросился к моей протянутой руке?
Антония, которая отнюдь не была склонна разделять иллюзии своей тетки, растроганной рвением дона Кристобаля, промолчала. Ее удерживало какое-то чувство деликатности, и я думаю, что "женские хроники" мира едва ли имеют другой пример подобной скромности!
Они подошли к своему дому, но дорогу к двери им преградила возбужденная плотная толпа. Они поднялись на тротуар противоположной стороны улицы и даже приподнялись на цыпочки, чтобы попытаться разглядеть неожиданное препятствие.
Женщина огромного роста, такая высокая, словно была на ходулях, вертелась как шаман в центре круга, образованного изумленными зрителями. Цвет ее лица напоминал почерневшую бронзу, ее взгляд был затравленным и пронзительным. Время от времени она останавливалась и длинной палочкой из черного дерева рисовала на земле сложные знаки.
Что до ее костюма, то он был в буквальном смысле слова непостижим. В нем было что-то от одежды мужчины и священника. Он был собран из разноцветных тканей, расположенных странным, но вполне определенным образом. Невозможно было понять, сколько ей лет: ее лицо несло отпечаток неразгаданной красоты, пришедшей из глубины веков и ныне совершенно забытой.
Внезапно она остановилась и затянула балладу:
БАЛЛАДА ИСТИННОГО ПРЕДСКАЗАТЕЛЯ
Весь перед вами - в истине велик,
Жена и муж в один и тот же миг.
Ладони открывайте мне скорее:
Увидеть лики в зеркале страстей
Поможет предсказатель-ворожея.
Как рыба рассекает лоно вод,
Как птица отправляется в полет,
Чтоб с высоты воззриться на юдоль, -
Так через все мои существованья
Мне время подсказало свой пароль,
Который разрывает мирозданье.
Увидит в бесконечности времен
Мой дух и прошлого, и будущего знанье.
Как в зеркале судьбу читаю вам:
С морщинами краса идет вослед годам.
Лишь мне дано приметы объяснять
Грядущего, и я последую опять
По лабиринтам мирозданья.
И колдовством оберегаясь,
Которое меня хранит,
Я к самой сути подбираюсь,
Пусть даже Шабаш мне грозит.
Без страха я вступаю в круг,
Где Маг в отчаянье наводит
Блестящей шпаги острие
На вихрь, который Духов водит.
А змеи, кем он был храним,
Проснувшись, кинулись за ним.
Я знаю, как вернуть невинность,
И как измену наказать,
И как нелюбящее сердце
Любовным зельем напитать.
Спешите все ко мне поближе,
Когда я в Зеркале Судьбы
Вам открываю все, что вижу.
Года промчатся, и в тиши
Вы убедитесь - это правда,
Предсказанная за гроши.
Спешите же ко мне скорее,
Вам все расскажет ворожея.
Она пела и кружилась, останавливаясь только чтобы перевести дух.
- Это сумасшедшая? - тихо спросила Антония, разглядывая ее не без некоторой опаски.
- Нет, не сумасшедшая, но одержимая, - с живостью ответила ей тетка. - Они прокляты и обречены на костер, каждое их слово и каждый вздох - это грех.
Цыганка услышала эти слова и направилась прямо к ним. Она трижды на восточный манер поклонилась им обеим. Затем, обращаясь к Антонии, попросила ее показать руку.
Леонелла, закудахтав от раздражения, попыталась увести племянницу, но та высказала такое неудовольствие и так горячо стала ее умолять позволить ей послушать предсказания хорошей судьбы, что, вытащив из кармана монету, тетушка кинула ее цыганке со словами:
- Ну ладно, голубушка, вот тебе обе наши руки, возьмите эти деньги и предъявите нам наши гороскопы.
Сняв перчатку, Леонелла протянула цыганке левую руку. Та удовольствовалась тем, что взглянула на нее, не прикасаясь, затем приняла торжественный вид и начала импровизировать наполовину шутовским, наполовину торжественным тоном следующие стихи:
К тому, кто в могиле одной ногой,
Гороскоп поворачивается спиной,
Но вашей монеты приятен свет,
И я за нее вам даю совет:
Мужчины больше не ловят взгляд
Тех глаз, которые так косят,
Румяна и мушки - на хлам пора,
Тщеславие глупое - со двора.
Увы, сладострастье - не по годам,
Пора о Господе думать вам.
Вот то, что будущее сулит
Тому, кто у края уже стоит,
С другой стороны глядя в этот мир:
Пора вам готовить последний пир.
Она закончила и умолкла среди всеобщего взрыва смеха. Леонелла слушала ее, не говоря ни слова, ошеломленная и красная от стыда, но когда та закончила, она разразилась таким жутким визгом, что на лице гадалки появилась презрительная улыбка:
- Это говорят звезды, при чем здесь я, - и она обратилась к Антонии.
Девушка сняла перчатку и протянула ей свою белую руку, которую та приняла с видимым волнением. Неестественная дрожь охватила цыганку. Все присутствующие затаили дыхание, как бы почувствовав важность слов, которые будут сейчас произнесены.
Гораздо более естественным и более человечным тоном, хотя и с оттенком некоторой торжественности, цыганка начала говорить медленно, как бы роняя каждое слово:
Господь наш Иисус! Ладонь какая тут -
Мягка, чиста, нежна.
Вы рождены, чтоб счастье подарить,
Для парня славного - достойная жена.
Но тучи над невинной головой
Скопились угрожающей толпой.
И эта линия, что прервана бедой,
Жестокой угрожает вам судьбой.
В отчаянье, в страданьях будет смерть,
И вам вдали придется умереть
От тех, кто дорог…
Но утешьтесь, вдруг
Вам даст судьба избегнуть этих мук.
Боясь всего, что чисто чересчур,
Не верь, беги, когда к тебе взывает
Такой, чьей добродетели редут
Так тверд, как в этой жизни не бывает, -
Тщеславие и похоть там живут.
- Простите мне мои слезы, пожалуйста, и не упрекайте меня. Этот мир не единственный. Смерть, поверьте мне, это только переход, а ваша жизнь еще для вас не начиналась!
Она замолчала, подняла свою палочку словно для того, чтобы толпа, которая ее окружала, расступилась, и ушла величественным и размеренным шагом.
Последовав за ней, толпа отошла от двери Эльвиры.
Леонелла вернулась к себе, кипя от злости и раздражения. Что касается Антонии, понадобилось несколько часов, чтобы это мрачное предсказание изгладилось из ее сердца и памяти.
Глава II
ПАДЕНИЕ
Возможно, если б ты испил хоть раз
Глоток единственный, божественный экстаз,
Что знают те, что любят и любимы,
В раскаяньи и вздохах ты б сказал,
Что ты напрасно время промотал,
Когда любви пройти позволил мимо.
Тассо
Тем временем Амбросио вернулся к себе в келью; сердце его было переполнено непередаваемыми чувствами. Он был почти взволнован собственной благосклонностью, которую он выказал молодым монахам, благословив их перед уходом, и теперь мог целиком отдаться своему настроению. Это была поистине великая радость, ее не омрачала даже тень греха.
- Кто, кроме меня, - говорил он себе, - смог бы вот так сохранять чистоту среди тревог юности, столь многообещающих улыбок мира, потребностей пылкой натуры! Если я не иду навстречу миру, если я живу вдали от него, как истинный отшельник, - то ведь мир-то что ни день зовет меня к себе, он тут, возле меня; мою исповедальню заполняет самая совершенная красота, подлинное очарование Мадрида. И разве я хоть раз, хоть чуть-чуть поддался ему? Ни одна из этих великолепных женщин не привлекала моего внимания чем-нибудь, кроме своей слабости, вызывающей у меня отвращение. Затрепетала ли моя плоть, вздрогнуло ли мое существо от близости одной из этих красавиц? Ни одна из них не нашла дороги к моему сердцу, и если ни одной это не удалось, то только потому, что оно принадлежит Вам, о мой Создатель, Вам одному. Мое сердце неуязвимо! - прошептал он и осенил себя крестом. Но его пыл был слишком подчеркнутым и неестественным, чтобы быть искренним.
- А что если бы среди этих всех женщин нашлась одна, превосходящая их всех, подобная Вам, о прекрасная Мадонна, такая же очаровательная и божественная, как Вы, - произнес он, поднимая глаза к изображению Богоматери, висящему над его головой, - смог бы я ей противостоять?
Сказав так, он умолк и погрузился в восторженное созерцание изображения Мадонны.
Краски картины были восхитительно свежи, от ее лица исходила невысказанная мольба, которая мучительно притягивала к себе. Глядя на нее, монах всякий раз не мог отделаться от странного смятения, как будто проникновенная красота изображения слишком обнаруживала тайну, которой лучше было бы оставаться скрытой.
Его мысли текли в том же направлении, и он заговорил снова: