Фридрих Шлегель требует, чтобы "роман во всем составе своей композиции" находился "в отношении к единству, более высокому, чем мертвое формальное единство, от которого он так часто отступает и в праве отступать"; он заявляет, что "это более высокое единство заключается в идейной связи, в наличии духовного средоточия". Ко всему этому Жан-Поль явно присоединяется, когда говорит в своей эстетике, что каждый роман должен приютить у себя всеобщий дух, который "должен тайно, и не препятствуя свободному движению, объединять и вести к единой цели историческое целое, как некий бог свободное человечество". Наличие тайной высшей закономерности во внешней свободе - такой композиции мира придерживается теперь теоретически Жан-Поль. Однако очень характерно, что Жан-Поль пытается уточнить общие понятия романтиков, хотя в конечном счете конкретное выражение "высшего единства" и "всеобщего духа" в жан-полевских произведениях принимает чрезвычайно плачевные формы. Помимо авторских рефлексий и сентиментализма, это сюжетная и прочая фантастика, разнообразные чудеса, которые в конце концов очень натянуто разъясняются.
Романтический псевдосинтез не мог удаться Жан-Полю хотя бы потому, что он в своем художественном творчестве все же охраняет реальную действительность от растворения в мистическом "высшем единстве". Даже в своей "Эстетике" он выступает прежде всего против уклоняющихся от конкретного мира "поэтических нигилистов", которых, хотя и с оговорками, представительствует у него глава романтиков - Новалис. В своей практике Жан-Поль отмежевывался от реакционного смысла синтетического искусства романтики.
В свою очередь романтики, очень многим обязанные художественной практике Жан-Поля в период формирования своих эстетических воззрений, признавали его все же далеко не полностью. Для Шлегеля Жан-Поль был слишком "kleinstädtisch" (жителем маленького города), а надо было быть "gottesstädtisch" (жителем божьего града). Со свойственной романтикам двойственностью, критической силой и бессилием в позитивных замыслах Шлегель очень правильно указал на мещанскую ограниченность Жан-Поля, но призывал его к субъективизму и мистике!
Затушевать и пригладить свои противоречия Жан-Полю не удавалось. К счастью, потому что борьба этих противоречий составляла основу реалистичности и художественной высоты Жан-Поля.
16
Жан-Поль занимает совершенно особое и чрезвычайно почетное место в немецком романе 90-х гг.
В эту эпоху изображение реальной жизни вообще отодвинулось на второй план. На авансцену выступил "черный", "рыцарский", "разбойничий" роман Г. X. Хейнзе, Шписа, Крамера, Вехтера и т. д. "Черный роман" (в той или иной мере этот роман расцветает во всех литературах Запада) служил выражением смутной, хаотической картины мира, которая возникала в сознании бюргерства, не могущем раскрыть и воплотить социальную действительность реалистически. Характеристика Маркса, которую он дал штирнеровской философии истории как логическому продолжению всей немецкой философской историографии, помогает нам понять, почему именно в этой форме происходило постижение и изображение исторической действительности: бюргерскими идеологами.
Маркс пишет:
"Гегелевская философия истории - это последний, достигший своего "чистейшего выражения" плод всей этой немецкой историографии, для которой все дело не в действительных и даже не в политических интересах, а в чистых мыслях. Еще последовательнее святой Макс Штирнер, который решительно ничего не знает о действительной истории: ему исторический процесс показался просто историей о "рыцарях", разбойниках и призраках…"
К периоду, когда в виде реакции на французскую революцию немецкое мещанство стояло на крайне консервативной и чисто умозрительной позиции, это определение Маркса кажется нам приложимым.
Поучительно само употребление термина "истории о "рыцарях", разбойниках и призраках" (прямая метафора из области литературы, - так как именно так называют черный роман конца XVIII века).
Любопытно, что у некоторых представителей "разбойничьего и рыцарского романа" сохраняются освободительно-бунтарские традиции. Недаром у истоков этого романа стоят такие имена и произведения, как гетевский "Гец" и шиллеровские "Разбойники". Благородные разбойники, злодейские монахи и тираны то и дело встречаются в произведениях Вебера, Крамера, Филиберта и др. Но изображение противоречий современности в их подлинном, конкретном виде, изображение "действительной истории" требовало совершенно иной, несравнимо более значительной остроты художественного взгляда.
Современность попадала в поле зрения лишь романа сентиментального, растворявшего ее в чувствительности героев и смывавшего все объективные противоречия слезами, и присутствовала в романе немецкого классицизма.
"Ученические годы Вильгельма Мейстера" поднимают психологический роман воспитания морицовского типа на высоту философского и социального романа воспитания. Социально-педагогический смысл романа - в создании цельного, гармонического человека, стоящего над противоречиями реального классового общества, - этот идеальный человек должен был быть к тому же человеком практическим, уметь хозяйствовать.
На параллельность гетевского и жан-полевского идеалов мы уже указывали. Есть большая близость и в принципах художественного построения этого идеала.
Воспитание Вильгельма Мейстера совершается благодаря таинственным направляющим силам из "общества башни". Не свободное развитие героя, а зависимое, руководимое, ведет к высокой намеченной цели. Но кто же руководит героем? Здесь Гете вводит две инстанции: непосредственно руководство привлекается, по ходу романа, в форме таинственных событий, необъяснимых происшествий, - роман приобретает вид как бы "Gespenstergeschichte", где на судьбу героя влияют мистические силы, к которым герой относится с подозрением и недоверчиво. Но впоследствии мистический, ирреальный характер "руководящих сил" снимается, они оказываются воплощением принципа разумного гуманизма, явлением чисто человеческим - содружеством благородных и мудрых людей.
Если в готическом, в черном романе людьми руководит некий мистический хаос (такой вид приобретают здесь общественные отношения, определяющие человеческую судьбу), вторгающийся в жизнь, то у Гете сам мистический хаос оказывается руководимым. Если для "рассказов о привидениях" конкретная действительность была лишь видимостью, за которой скрывалось таинственное, то для Гете видимостью было также само таинственное. К концу романа оно снималось и, по мысли Гете, руководство конкретной действительностью оказывалось в руках людей, стоявших посреди этой действительности, порожденных ею, но сумевших особенно хорошо и универсально развить свою человеческую природу. Таким образом в "Вильгельме Мейстере", в конечном счете, должна произойти реабилитация реального мира - человеческой судьбой все же управляют люди.
Именно это было одной из причин, почему романтики в конце концов разочаровались в "Вильгельме Мейстере". Они хотели, чтобы третий, окончательный план романа подымал его в мир мифологии и религии, - в этом направлении развивается "Генрих фон Офтердинген" Новалиса.
"Три этажа" встречаем мы, впрочем, и в ряде готических романов - действительность, таинственное, разъяснение тайн. Однако разъяснение тайн означало здесь лишь их сведение к случайностям, которые никак не возвышались над уровнем исходного плана эмпирической случайной действительности. "Разъясняющийся" готический роман был движением внутри, возвращением к прежнему состоянию. Между тем весь смысл "Вильгельма Мейстера" в том, чтобы третий план был качественно иным, чтобы с вершины его башни открывался наиболее пространный и поучительный вид; действительность по замыслу возвращается тут существенно обогащенной.
Незаконченный роман Шиллера "Духовидец" обнажает эту тенденцию классического романа, давая ее более внешне и упрощенно. Он весь построен на том, что в реальный мир врываются таинственные, мистические силы, которые, однако, перекрываются иными силами: сначала еще более таинственными и мистическими, а затем человеческими, реальными, имеющими глубокий смысл и содержание, - таков был замысел Шиллера, оставшийся неосуществленным. В ранних подготовительных работах к "Титану" в качестве одного из образцов, по которым Жан-Поль хотел равняться, назван именно "Духовидец" ("Вильгельм Мейстер" тогда еще не был закончен).