На самом-то деле положение леди Форрестер ничем не отличалось от положения сотен жен, чьи мужья ушли на войну, но безвольные натуры всегда склонны к мнительности и посему неопределенность, которую иные выносят с природным безразличием или же с философским смирением, а иные с верою и надеждой на лучшее, была совершенно нестерпима для леди Форрестер, одинокой, чувствительной и начисто лишенной какой бы то ни было силы духа.
ГЛАВА II
Не получая никаких известий о сэре Филиппе, ни прямых, ни косвенных, его несчастная супруга наконец начала черпать утешение даже в беспечных его привычках, некогда причинявших ей столько страданий.
— Он так легкомысленен, — по сто раз на день твердила она сестре. — Он ведь такой, он ведь никогда не пишет, если все хорошо. А коли случилось бы что-то худое, он непременно известил бы нас.
Леди Ботвелл выслушивала сестру, не пытаясь утешать ее.
Вероятно, она придерживалась мнения, что даже самые худшие новости, какие только могли прийти из Фландрии, несли бы в себе некоторые крохи утешения, и что вдовствующая леди Форрестер, ежели бы ей было суждено таковою оказаться, могла бы, пожалуй, обрести некий источник счастья, неведомый жене самого веселого и славного шотландского джентльмена.
Сие убеждение стало лишь крепче, когда им довелось узнать, наведя справки в ставке главнокомандующего, что сэр Филипп покинул армию, хотя был ли он убит или захвачен в плен в одной из тех многочисленных стычек, в которых так любил отличаться, или же добровольно оставил службу по какой-то непонятной причине либо внезапной прихоти, не брался даже и гадать ни один его соотечественник из лагеря союзников.
Тем временем на родине заждавшиеся его кредиторы потеряли терпение, подняли шум и вошли во владение его имуществом, угрожая даже и самой свободе его, когда бы ему хватило дерзости вернуться в Шотландию.
Эти дополнительные злоключения сильнее разожгли гнев леди Ботвелл на беглого мужа, тогда как ее сестра не придавала им никакого значения, за исключением того разве, что они усугубляли ее горе из-за отсутствия того, кого ее воображение ныне — как и до свадьбы — рисовало ей веселым, галантным и нежным.
Примерно в это время объявился в Эдинбурге некий человек весьма достопримечательной наружности и необычных притязаний.
Обычно он величал себя Падуанским Доктором, ибо получил образование в этом прославленном университете. Говорили, будто он обладает некими редкими врачебными рецептами, посредством которых, как было доподлинно известно, совершил несколько удивительнейших исцелений.
Но хотя все лекари Эдинбурга в один голос называли его просто-напросто шарлатаном, немало нашлось и таких, причем в число их входило даже несколько священнослужителей, кто, признавая истинность свершенных им исцелений и силу его снадобий, утверждал, будто бы доктор Баптиста Дамиотти ради успеха в своей практике применяет колдовство и богопротивную черную магию. Обращение к нему почиталось этими ревнителями веры величайшим прегрешением, каким только может быть поиск здоровья у лжебогов и надежда на помощь, что приходит из Египта.
Однако ж защита, кою оказывали Падуанскому Доктору некоторые его доброжелатели, позволила ему совершенно не считаться с подобными злопыхательствами и даже притязать — и это в Эдинбурге, городе, прославленном своей нетерпимостью к колдунам и некромантам! — на опасную славу предсказателя будущего. Вскорости прокатились слухи, будто за определенную мзду (разумеется, немалую) доктор Баптиста Дамиотти готов поведать посетителям о судьбе отсутствующих друзей и даже показать их самих и то, чем они в настоящий момент занимаются.
Слухи эти докатились наконец и до леди Форрестер, достигшей уже той степени смятения духа, в котором страдалец готов пойти на что угодно и вынести все, что только ни потребуется, лишь бы неуверенность перешла в хоть какую-нибудь определенность.