— Пламенное Сердце говорит, что думает. Он благодарит Белую Голову за гостеприимство, но мир между ними только до тех пор, пока они под одной крышей. Как только апач покинет его дом, он бросит Белому в знак вызова окровавленные стрелы.
— Ты хорошо знаешь, — ответил дон Бартас, — я всегда готов как к миру, так и к войне. Ведь это ты без всякого основания заявляешь, что занимаемая мной территория принадлежит вам, апачам. Однако я сумею защитить свою собственность. Впрочем, теперь не время думать об этом. Ты — мой гость, а потому располагайся и отдыхай!
— Белый хорошо говорит, я с ним согласен, а потому принимаю приглашение.
Гость и хозяин сели и принялись за еду. Индеец был действительно голоден и ел с аппетитом, а дон Мельхиор исполнял только долг вежливости, едва притрагиваясь к еде.
Индейцы вообще очень прожорливы и любят выпить. Но Пламенное Сердце ел без жадности.
— Я надеюсь, — проговорил индеец, утолив первый аппетит, — что Ваконда продолжает покровительствовать Белой Голове и его дому за его справедливость.
— Увы! — грустно прошептал дон Мельхиор. — Мой брат пришел к нам в тяжелое время. У нас большое горе.
— Что хочет сказать мой отец?
— Ты видишь, я плачу: мое дорогое дитя, моя дочь умирает.
— Как? Умирает?! Умирает нежный цветок нашей саванны? — воскликнул индеец. — Что ты говоришь? Не может быть!
— Я говорю правду. Моя несчастная девочка умирает.
— Что же с ней случилось?
— Еще сегодня утром моя дорогая Флора была здорова и резвилась в саду, как лань. Но вдруг она испустила страшный крик и упала в обморок: ее ужалила в ногу страшная ядовитая змея.
— Ага… — задумчиво проговорил апач. — И что же вы сделали, чтобы спасти девочку?
— Разрезали рану крест-накрест. Я высосал из нее кровь, а потом наложил припарку из листьев хуако. Предварительно еще и выжал на рану сок.
— Белый хорошо поступил! — проговорил индеец. — Что же он еще сделал?
— Ничего.
— Сколько времени прошло с тех пор, как белую девочку укусила змея?
— Почти шесть часов.
— Как она себя чувствует?
— По-видимому, не испытывает боли, но постоянно то дремлет, то находится в состоянии полного оцепенения.
Некоторое время индеец оставался погруженным в задумчивость, затем поднял голову и, обращаясь к плантатору, проговорил:
— Пусть Белая Голова сейчас же проводит меня к Белой Лани саванны. Ваконда любит краснокожих воинов. Он открывает им такие тайны, которые неведомы бледнолицым.
— Как? Что ты хочешь этим сказать? — проговорил дон Мельхиор в волнении.
— Пусть белый хорошенько обдумает. Индеец обращается к нему как друг и, может быть, он сможет помочь бледнолицей девочке.
— Так иди же, иди скорее! — воскликнул плантатор, быстро вставая и направляясь к двери.
Они вошли в спальню. В ней все было по-прежнему. Девочка лежала без всяких признаков жизни, бледная, с полузакрытыми глазами. Мать, олицетворение античной Ниобеи, сидя около нее, продолжала тихо плакать,
Индеец некоторое время разглядывал открывшуюся ему картину. Затем слабая улыбка пробежала по его лицу. Он открыл ягдташ и вынул оттуда два камешка. Сильно потерев их один о другой, он быстро нагнулся к больной и приложил один из камешков ко рту, а другой к ноздрям.
Беспокойство дона Мельхиора и доньи Хуаны было безгранично. Они стояли неподвижно, едва переводя дыхание, со сложенными руками и с поднятыми к небу глазами.
Вдруг по телу больной пробежала судорога, как будто от удара электрическим током. Слабый румянец разлился по ее лицу.