- Майкл Лэмборн, которого я знал, - продолжал путешественник, - всем был хорош: всегда веселый, одет с иголочки, а уж премиленьких девчонок он высматривал прямо-таки с ястребиной зоркостью.
- А наш Майкл, - возразил хозяин, - ходил с видом собаки, которой привязали на хвост бутылку, и носил такую куртку, что каждый лоскут ее словно прощался со всеми остальными.
- Ну, знаете ли, на войне легко подобрать себе превосходное обмундирование, - ответил гость.
- Наш Майк, - сказал хозяин, - скорее подберет себе одежду в лавке старьевщика, стоит только хозяину на минутку отвернуться. А что касается ястребиной зоркости, о которой вы упомянули, то она всегда была направлена на мои плохо лежавшие ложки. Он был подручным буфетчика в этом благословенном доме целую четверть года, и если бы он прожил тут у меня еще три месяца, со всеми своими обсчетами, обманами, ошибками и облапошиваниями, то я преспокойно мог бы снять свою вывеску, запереть на замок дом и отдать ключ на хранение дьяволу.
- Да, но все-таки вы бы малость опечалились, - продолжал путешественник, - если бы я уведомил вас, что беднягу Майка Лэмборна убили, когда он, ведя за собой в атаку свой полк, брал укрепление под Маастрихтом?
- Я бы опечалился? Да это была бы для меня самая желанная весть о нем - я убедился бы тогда, что его не повесили. Но бог с ним, сомневаюсь, чтобы его смерть принесла такую честь его друзьям. А если бы и так, то я скажу вот что, - тут он осушил еще кружку вина, - упокой господи его душу, скажу от чистого сердца.
- Потише, приятель, - ответил путешественник, - не бойтесь, вы еще будете гордиться вашим племянником, особенно если он и был тем самым Майклом Лэмборном, которого я знал и любил почти как самого себя. А не можете ли вы указать мне примету, по которой я мог бы судить - одно и то же это лицо или нет?
- По правде говоря, не могу ничего такого припомнить, - ответил Джайлс Гозлинг, - разве только что у нашего Майка на левом плече было выжжено клеймо в виде виселицы за кражу серебряного бокала у госпожи Снорт из Хогсдитча.
- Ну, уж это вы врете, как отъявленный плут, дядюшка, - сказал незнакомец, откидывая кружева и спуская с плеча рукав своей куртки. - Клянусь нынешним прекрасным денечком, мое плечо такое же гладкое, как и твое собственное.
- Как, Майк… мальчик мой? Майк? - воскликнул хозяин. - Да вправду ли это ты? А я, признаться, так и думаю уж целых полчаса - ведь никто другой не стал бы и вполовину так интересоваться тобой. Но вот что, Майк, если твое плечо так чисто, как ты говоришь, то ты должен признать, что мистер Тонг, палач, был милостив и заклеймил тебя холодным железом.
- Полно, дядюшка, хватит шуточек! Придержи-ка их при себе для приправы своего прокисшего эля, и посмотрим, какой радушный прием ты окажешь родственнику, который скитался по свету восемнадцать лет, видел закат солнца там, где оно встает, и допутешествовался до того, что запад для него стал востоком.
- Ты привез с собой, как я вижу, одно свойство путешественника, Майк, и как раз такое, ради которого не стоило и путешествовать. Я хорошо помню, что среди прочих твоих качеств было одно: нельзя было верить ни одному твоему слову.
- Вот вам, джентльмены, неверующий язычник, - сказал Майкл Лэмборн, обращаясь к свидетелям этой странной встречи дяди с племянником, среди которых, кстати, были и уроженцы этой деревни, знакомые с его юношескими проказами. - Вот уж, можно сказать, заколол мне с подвохом камнорского жирного тельца. Но вот что, дядюшка, я вылез не из мешка с отрубями и не из свиного корыта, и плевать мне, на твое радушие или нерадушие. У меня с собой есть кое-что такое, что заставит принимать меня радушно везде, куда бы я ни явился.
Говоря это, он извлек из кармана довольно тощий кошелек с золотом, вид которого произвел некоторое впечатление на присутствующих. Одни, покачивая головой, стали шептаться друг с другом, а двое или трое из менее щепетильных сразу припомнили, что это их школьный товарищ, земляк и так далее. С другой стороны, двое или трое из степенных, важных посетителей, тоже покачав головой, покинули гостиницу, бормоча про себя, что если Джайлс Гозлинг желает процветать и дальше, он должен немедленно выдворить отсюда своего промотавшегося, безбожного племянника. Гозлинг как будто и сам придерживался того же мнения, ибо даже вид золота произвел на почтенного джентльмена гораздо меньшее впечатление, нежели на обычных представителей его профессии.
- Родственничек Майкл, - сказал он, - спрячь-ка подальше свой кошелек. Сын моей сестры в моем доме не будет платить за ужин и ночлег. Но я полагаю, что вряд ли ты захочешь задерживаться там, где ты слишком хорошо известен.
- По этому вопросу, дядюшка, - возразил путешественник, - я буду сообразовываться с собственными нуждами и удобствами. А тем временем я хотел бы угостить ужином и поднести по прощальной кружке добрым землякам, которые не возгордились и вспомнили Майкла Лэмборна, подручного буфетчика. Если хотите дать мне позабавиться за мои денежки - хорошо, а нет - так отсюда всего две минуты ходу до "Зайца с барабаном", и, смею думать, наши соседи не посетуют, что им придется пройтись туда со мной.
- Ну нет, Майк, - объявил дядя, - раз уж над твоей головой промчались восемнадцать лет и, как я надеюсь, ты малость образумился, ты не можешь уйти из моего дома в такое время и сейчас же получишь все, что тебе ни вздумается заказать. Только хотелось бы мне знать: кошелек, которым ты тут бахвалишься, так ли хорошо добыт, как, по всей видимости, хорошо набит?
- Вот вам Фома неверный, добрые соседи, - сказал Лэмборн, снова взывая к вниманию собравшихся. - Он хочет во что бы то ни стало содрать с безумных проделок своего родственника налипшую на них коросту долгих лет. А что касается золота, так что ж, господа, я был там, где оно растет, и как раз понадобился для сбора. Я был, друг мой, в Новом Свете, в Эльдорадо, где мальчишки играют в камешки алмазами, а бабенки в деревне нанизывают в ожерелья рубины вместо рябины, где черепицы сделаны из чистого золота, а булыжники на мостовой - из самородного серебра.
- Клянусь своим товаром, дружище Майк, - вмешался молодой Лоренс Голдтред, торговец шелком и бархатом из Эбингдона, известный острослов, - это подходящий бережок для торговли. А что же, при таком изобилии золота можно получить там за полотно, креп и ленты?
- Ну, брат, прибыли там несказанные, - ответил Лэмборн, - особенно ежели красивый, молодой купчик сам привозит товар. Дамы в этом климате все - как сдобные булочки, и так как сами они маленько подрумянились на солнышке, то и вспыхивают, как трут, при виде смазливой хари, вроде твоей, где вдобавок и волосы-то на башке почти что огненно-рыжие.
- Я не прочь бы там поторговать, - сказал торговец с легким смешком.
- Так что ж, пожалуйста, - ответил Майкл. - Конечно, если ты по-прежнему такой же ловкий парень, каким был, когда мы с тобой воровали яблоки в саду у аббата. Чуть-чуточку алхимии - и твой дом и земли можно превратить в наличные денежки, а их - в роскошный корабль с парусами, якорями, снастями и всем, что полагается. А там запихни весь свой склад товаров вниз, под люки, нагони на палубу штук пятьдесят лихих ребят, меня поставь командовать ими, и тогда подымай паруса - и айда в Новый Свет!
- Ты открываешь ему секрет, куманек, - сказал Джайлс Гозлинг, - как перегонять (да, я пользуюсь именно этим словом!) его собственные фунты стерлингов в пенсы, а, ткани - в нитки. Послушайся-ка моего глупого совета, сосед Голдтред. Не искушайте моря: оно пожирает все. До чего бы ни довели тебя карты и василиски, тюков твоего отца хватит еще на годик-другой, прежде чем ты докатишься до богадельни. Но у моря бездонная глотка, в одно утро оно может поглотить все богатства Ломбард-стрит с такой же легкостью, как я, скажем, яйцо всмятку и стакан красного вина. А что до Эльдорадо моего родственничка, то разрази меня на месте, если я не уверен в том, что он нашел его в кошельках таких же простаков, как ты сам. Но нечего лезть по этому поводу в бутылку, садись-ка за стол, и добро пожаловать! Вот и ужин, я от души предлагаю его всем, кто хочет принять в нем участие, чтобы отпраздновать возвращение моего подающего надежды племянничка… Я твердо верую в то, что он вернулся совсем другим человеком. Право же, милок, ты так похож на мою бедную сестру, как вообще сын может быть похож на мать.
- Но зато он не так уж похож на старого Бенедикта Лэмборна, ее супруга, - сказал торговец, кивая и подмигивая. - Помнишь, Майк, что ты сказал, когда линейка учителя проехалась по твоему загривку за то, что ты приполз на костылях своего отца? "Умное дитя, - сказал ты, - всегда узнает собственного отца!" Доктор Берчем смеялся тогда до слез, и его слезы спасли тебя от твоих собственных.
- Ну, он потом все-таки отыгрался на мне через много дней, - заметил Лэмборн. - А как поживает этот достойный педагог?
- Умер, - подхватил Джайлс Гозлинг, - и уже давно.
- Точно так, - вмешался приходский псаломщик. - Я как раз сидел у его постели. Он отошел в лучший мир в отличном расположении духа. Morior - mortuus sum vel fui - mori - таковы были его последние слова, и он только еще прибавил: "Я проспрягал свой последний глагол",
- Что ж, мир праху его, - сказал Майк. - Он мне ничего не должен,
- Нет, конечно, - ответил Голдтред. - И он, бывало, говорил, что с. каждым ударом розги по твоей спине он избавляет палача от труда,
- Казалось бы, учитель совсем не оставил палачу работы, - добавил псаломщик, - но все-таки кое-что выпало и на долю мистера Тонга.