Мережковский Дмитрий Сергееевич - Иисус Неизвестный стр 17.

Что же из того, что иудейская арфа не так звучит, как свирель галилейская? Там, у синоптиков, слово Его человечески-просто, всегда кратко (даже длинные речи у Матфея сложены из отдельных кратких слов); всегда ясно; иногда едко, сухо-солоно ("соль добрая вещь"; "соль имейте в себе"). А здесь, в IV Евангелии, длинно, сложно; иногда как будто темно и туманно; текуче, как драгоценное миро, и амбразийно-сладостно. Там, как бы в самой Галилее, – солончаковой пустыне, у Мертвого моря, сухой ветерок; а здесь, как бы в самой Иудее, – райских лугов Галилейских росные ладаны. Но и здесь, и там, одинаково: "никогда человек не говорил так, как этот Человек" (Ио. 7, 46). Вот это-то "никогда", эта единственность, ни с каким человеческим словом несоизмеримость, и есть общий признак слов Господних у Иоанна и у синоптиков, – подлинности равной на них печать. А будет или не будет для нас признак этот убедителен, уже зависит от остроты или тупости нашего "музыкального слуха".

"Не бес ли в Тебе?" – у Иоанна (7, 20); "Сошел с ума", – у Марка (3, 21), – это, кажется, будет всегда первое, самое глубокое, искреннее, что могут сказать люди, может сказать мир, как он есть, о словах человека Иисуса. "Какие тяжкие, жестокие слова, ski êroi! Кто может это слушать?" (Ио. 6, 60). Люди так не говорят; не могут, не должны говорить; этого нельзя вынести: от мировой текучести длинных, в IV Евангелии, как бы "эллинских", речей, так же как от соленой сухости кратких, у синоптиков, арамейских logia – это впечатление совершенно одинаково.

XV

Крайняя степень нечеловеческой единственности – невыносимости, невозможности для человеческого слуха (Бетховен оглох, чтобы услышать, может быть, нечто подобное) достигается, как верно подметил Велльгаузен, в Первосвященнической молитве последней земной речи Господа (Ио. 17).

Как бы однозвучный, в страшно-пустом и светлом небе, "колокольный звон", где составные части одного аккорда, сочетаясь в каком угодно порядке, то наплывают, подымаются, как волны прилива, то падают", и опять подымаются – все выше и выше, к самому небу.

Три составные части аккорда: первая – "Ты дал Ему". – "Ты дал Ему власть над всякою плотью, да всему, что Ты дал Ему, он даст жизнь вечную…" – "Я открыл имя Твое человекам, которых Ты дал Мне, Я передал им"… – "Я молю о тех, которых Ты дал Мне"…

К этой первой части присоединяется и сплетается с нею вторая: "прославь Меня". – "Отче! прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя…" – "Я прославил Тебя"… – "И ныне прославь Меня…"

Третья часть: "послал Меня". – "Как Ты послал Меня в мир, так и Я послал их в мир…" "Да познает мир, что Ты послал Меня…" – "И сии познали, что Ты послал Меня…"

И, наконец, все три части сливаются в один аккорд – в соединяющее небо с землей, острие пирамиды – высшую, когда-либо на земле словом земным достигнутую, точку:

Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет,

И Я в них (Ио. 17, 21, 26).

Колокол затих; нет больше звуков, – все умерли в страшной – страшной для нас – тишине, как в белом свете солнца умирают все цвета земли.

Но и в тишине волны все еще растут, подымаются, выше и выше, к самому небу – "к той совершенной радости" – "радость ваша будет совершенна" (Ио. 15, 11), – к той солнечной дымке палящих лучей, где дневные звезды горят светлей ночных, как Божества,

В эфире чистом и незримом.

XVI

Это самое святое, что есть на земле, и самое тихое; тут, может быть, тишина всего невыносимее, невозможнее для нас. Сравнивать это с буйным, а иногда и грешным, Дионисовым экстазом было бы не только грубо кощунственно, но и просто неверно. А если бы и можно было сопоставить в чем-то это с тем, то не безусловно, религиозно, а лишь очень условно, исторически.

"Вышел из себя", έξέστη, – говорили о посвященном в Дионисовы таинства – тем же словом, как у Марка братья говорят об Иисусе (3, 21). Exeste – extasis, кажется, греческий перевод того арамейского слова, messugge, "исступленный", "сумасшедший", каким иногда ругалась безбожная чернь над святыми пророками Израиля, nebiim, потому что "исступление", "выхождение из себя", и есть начало всех "экстазов", святых и грешных. Это хорошо знали в Дионисовых таинствах.

Я семь истинная виноградная лоза,

а Отец Мои – виноградарь,

говорит Господь над чашей вина, по Иоанну (15, 1), – Вина-Крови, по синоптикам. Что и это значит, поняли бы совсем или отчасти, верно или неверно, в Дионисовых таинствах.

"И, воспев, пошли на гору Елеонскую" (Мт. 26, 30). Песнь воспели Пасхальную, громовую Hallela, Аллилуйю, – исступленно-радостную песнь Исхода, ту, о которой говорит Талмуд: "С маслину – Пасха, а Галлела ломает кровли домов". Та же радостная песнь, но иногда Исхода, большого – духа из тела, "Я" из "Не-я", – звучала и в Дионисовых таинствах.

И, наконец, главное, – исступляющее однообразие движений в Дионисовых плясках – повторение все тех же звуков в песнях – однозвучность "колокольного звона": "что это, учитель, ты повторяешь все одно и то же?"

XVII

В апокрифических "деяниях Иоанна", Левкия Харина (Leukios Charinos), Валентиновой школы гностика, от конца II века, значит, одно-два поколения после IV Евангелия, и кажется, из того же круга учеников Иоанновых в Эфесе, где родилось это Евангелие, – Иисус говорит Двенадцати, на Тайной Вечере:

Прежде чем буду Я предан,

песнь Отцу воспоем…

И в круг велел нам стать

Когда же взялись мы за руки,

Он, встав в середине круга,

сказал отвечайте: Аминь.

И воспел говоря

Отче! слава Тебе.

Мы же ходили по кругу, отвечая:

Слава Тебе, Слово – Аминь.

Слава Тебе, Дух – Аминь.

Быть спасенным хочу и спасти. – Аминь.

Быть ядущим хочу и ядомым. – Аминь

Буду играть на свирели, – пляшите. -

Аминь.

Плакать буду, – рыдайте. – Аминь.

Восьмерица Единая с нами поет. -

Аминь.

Двенадцатерица пляшет с нами. -

Аминь.

Пляшет в небе все, что есть. – Аминь.

Кто не пляшет, не знает свершенья. – Аминь.

В звонкой меди латыни (у бл. Августина, о Присциллианских Тайных вечерях) это еще "колокольнее", однозвучнее:

Salvare volo et salvari volo.

Solvere volo et solvi volo…

Cantare volo, saltate cuncti.

И опять в "Деяниях Иоанна":

Пляшущий со Мною, смотри на себя -

во Мне, и видя, что Я творю, молчи… В

пляске познай, что страданием твоим

человеческим хочу Я страдать…

Кто Я, узнаешь, когда отойду.

Я не тот, кем кажусь

Это и значит: "Я – Неизвестный".