Всего за 300 руб. Купить полную версию
Державин любил и знал не только Писание, но и чуткой душой философа-поэта воспринимал богатую гимнографию православных служб. Вообще, следовало бы заметить, что в те времена светская культура России еще не вполне сроднилась с библейскими текстами как таковыми: восприятие Библии во многом опосредовалось текстами богослужений.
Есть в оде "Христос" нечто от православного акафиста. В основе же поэтики акафистных славословий лежит тема потрясенности человеческого сознания парадоксами раскрытия Божественных путей в тварном мipe.
Православная – византийская, а за нею и русская – гимнография во многом строится именно на "обыгрывании" этих парадоксов, что восходит прежде всего к теологии Иоаннова Евангелия и Павловых посланий.
Суть же этих парадоксов примерно такова: в качестве исходных и безусловных берутся предпосылки ветхозаветного иудаистского мышления (Бог – Невещественный, Невместимый, Невыразимый; тварная же Вселенная мыслится в модусе ее непреложного подзаконного порядка).
Однако же с наступлением "полноты (или – исполнения) времен", а следовательно и полноты Вселенной, с исполнением Божеских предначертаний о подзаконности земных путей, Вселенная уже раскрывается человечеству в ином модусе – в модусе Благодати, "восполняющей" модус Закона .
И здесь – ради вящей встречи Бога и человека "чрез Христа, со Христом и во Христе – peripsum, etcumipso, etinipsum" – уже недостаточен и потому преодолевается и преображается в реальности остающийся в силе, но верою поставленный под вопрос порядок тварной природы, "естества устав"…
Но всё это из области теологии и метафизики, а также из области историко-научных разысканий, касающихся мистических и теологических предпосылок научного мышления раннего Нового времени. Что же касается поэтического процесса, – то Образу, Лику Христа тесно в рамках аристократической, одической поэтики. Слишком уж велики в этом Образе и внутренняя глубина, и амплитуда духовных парадоксов, и мощь их напряжения.
Людольф Мюллер, о котором я уже упомянал в этом исследовании, размышляя об оде "Христос", писал, что Личность Христа не поддается "высокому штилю"; она требует иного языка, иных изобразительных средств, не укладывается в рамки нормативной поэтики. И сам Державин в поздний период творчества пытался искать эти средства, но маньеризм так и не был им преодолен.
Образ Христа полнит Собою всю историю мipoвой словесности, но всё же остается неуловимым. Святыня этого вечно недосказанного образа – не только в сверхкосмической славе, не только даже в предельности земной простоты, но и в беспределе унижения и глумления. Или, по словам Апостола, в добровольном принятии Христом "образа раба". Можно вспомнить в этой связи и слова Торсийского протоиерея из романа Жоржа Бернаноса "Записки сельского священника": "святыня – она не выспренняя" ("La saintete n’est pas sublime…").
Проблема "выспренности" классицистической поэзии, проблема непреодоленного "высокого штиля", действительно, имеет немалое отношение к прошлым, настоящим и будущим судьбам восприятия Библии в России.
Ибо, как отмечал в начале прошлого века знаменитый русский библеист Иван Евсеевич Евсеев (1868–1921), выспренний и подчас заведомо архаизированный язык державинской эпохи, наложивший отпечаток на весь характер и восприятие переводов Библии в России, становится отчасти некоей преградой между российским читателем и мipoм библейско-евангельских смыслов.
Но – применительно к творчеству самого Державина – можно было бы сказать и так: внутренне свободная, перерастающая условности времени державинская муза наложила свой отпечаток на всю историю и эстетику русских библейских текстов. И, стало быть, на весь последующий характер российского творчества и духовности. Это уж воистину – "двери вечности".
И убедиться в этом читатель сможет, припомнив и не отрываясь от этой книги, не только оду "Бог", которую я специально снабдил подробными комментариями, но и с окончательной редакцией стихотворения Державина "Властителям и судиям" (1780–1787). Это стихотворение – переложение Псалма 82/81. Вольнолюбивый смысл и пафос библейского оригинала стоил поэту страхов и волнений на протяжении многих лет жизни. Это переложение поражает сочетанием относительной точности воспроизведения текста псалма (поэт, скорее всего, знал его по церковнославянскому переводу) с удивительной свободой, музыкальностью и пластичностью русского четырехстопного ямба. Последний же, на мой взгляд, как был, так и остается некоей неразменной золотой "валютой" русской поэзии.
Итак, я предлагаю читателю некоторый опыт медленного и комментированного чтения оды "Бог" – вершинного произведения Державина и одного из вершинных произведений русской философской лирики, где смыслы духовные восполняются глубинными смыслами философского и научного знания. Во всяком случае, ода "Бог" – гениальный сгусток и духовных, и научно-философских исканий "Века Просвещения". Да к тому же – и "Века Просвещения" в послепетровской России. Таков самый главный урок "компрессивной герменевтики" великой державинской оды.
Гаврила Державин
БОГ