Всего за 149 руб. Купить полную версию
Но, как это не прискорбно, смысл слов поэта, вопреки всякой логики, дошёл до её сознания. Лицо Эвелины Леопольдовны вытянулось, брови сомкнулись, и губы, соединившись, скрыли от постороннего взгляда ряд белых зубов. Это было злое откровение, надругательство над самым святым. Циник и нахал, который попрал самое сокровенное, чистое, искреннее. Эвелина Леопольдовна пристально смотрела на поэта и, словно разряд молнии чудовищной силы пронзил её насквозь. Она не могла поверить: "Как так? Её, любящую женщину, которая с открытой душой, словно мотылёк, летящий на огонь, потянулась к этому человеку, могли так жестоко обмануть и надругаться. И страшно подумать – кто? Какой-то ничтожный гастролёр, перебивающийся случайными заработками". Встрепенувшись, она оглянулась по сторонам и твёрдо решила: "Не на того напал, негодяй. Я так этого не оставлю. Ещё хотел плюнуть мне в лицо. Только бы попробовал, хам, я бы тебе плюнула. Расцарапала бы твою рожу поганую, тогда узнал бы, где раки зимуют. Ничего, ничего, если надо, дойду до самых высоких инстанций, но тебя, грубияна и мерзавца поставлю на место. Ишь, возомнил себя поэтом. Раз поэт, что можно позволять себе всё. Я тебе устрою ночь красных фонарей, Варфоломеевская покажется новогодней сказкой. Наши откажут, до Гааги дойду, а там церемониться не станут. Определят в цугундер, и узнаешь тогда голубчик, как вести себя с приличными женщинами".
На минутку она задумалась: "Постой, ведь я – жертва! Да, да жертва! А жертве по закону полагается компенсация за моральный ущерб. Ведь он насмехался надо мной, измывался, причём публично. При всех оскорбил, назвав улиткой, сороконожкой и бррр… стоглавой вшой. Уж этого я никому не прощу, по полной программе загремишь, сволочь. Попомнишь ещё меня, гад".
Однажды я шёл по тротуару среди толпы, и какое-то меланхолическое настроение овладело мной. Вечерело, и сумерки медленно опускались на город. Прохожие торопливо шли по запруженной улице, не замечая никого вокруг. Ноябрь подходил к концу. Вдруг впереди я увидел фигуру высокого мужчины. В плаще и шляпе она сразу бросилась мне в глаза. На мгновение мне показалось, что я знаю его. Какие-то неуловимые черты, подсказали мне: что это он. Человек шёл мне навстречу. Не отрывая глаз, я следил за ним. Вот только несколько метров разделяет нас, он почти рядом. Да я узнал его. Но что произошло с ним? Где та уверенная походка, пылающий блеск горящих глаз? Что случилось с ним? Он изменился до не узнаваемости. Почему он такой грустный и опустошённый? Приблизившись ко мне, он даже не взглянул в меня. С изумлением разглядывая мужчину, я не мог понять: что надломило его, что легло тяжким бременем на его плечи? Это каменное лицо, потухший мёртвый взгляд. Совершенно растерянный и обескураженный я, вытянув руку, невольно прошептал:
– Товарищ поэт, прошу вас, не надо. Пожалуйста, улыбнитесь. В жизни бывают серые дни, но они проходят. Поверьте, печаль пройдёт, и удача снова встретится с вами.
Но он прошёл мимо, даже не обернувшись. Его опущенные плечи, сгорбленная спина уже не напоминали того человека, которого я видел тогда, в театре. Что надломило его? Может он тоже услышал эти проклятые голоса? Но зачем? Зачем ему слышать этот бред? Эту чушь! Поэты рождаются для другого.
Вдруг на мгновение мне показалось, что кто-то подошёл ко мне сзади и, перешагнул через меня. Пригнувшись, я спрятал голову в плечи и в страхе замер. С опаской глянув вверх, увидел каблук и подошву ботинка. Кто-то большими шагами быстро поднимался вверх по небесной лестнице. Прошла минута, и огромная штанина, мелькнув среди облаков, исчезла, и серая пелена угрюмых бесформенных туч медленно затянула небо.
Я стоял посреди тротуара среди толпы, которая словно вода бездушного океана обтекала меня со всех сторон. А дождь лил сверху, и уже нельзя было разобрать, где кончается небо и начинается грешная земля. А над всей этой гудящей галдящей толпой озлобленных обывателей медленно поднималась ввысь огромная фигура человека. Мужчина, скрестив руки на груди, с презрением и глубоким разочарованием взирал на весь хаос и какофонию внизу. Люди, устремив взоры на это необыкновенное небесное явление, с изумлением и страхом поднимали лица к темнеющим небесам.
До сих пор не могу понять: было это наяву, или воображение сыграло со мной злую шутку? Я не знаю.
2012 г. – 20. 03. 2014 г.
Путана
Пузырьков сидел в кресле перед телевизором и размышлял. Концерт давно закончился, а в ушах настойчиво звучали слова из песни: "Путана, путана, путана, Ночная бабочка, но кто же виноват?" Какое-то щемящее, давящее на грудь чувство неотступно витало над ним, и великая необъятная скорбь к представительницам древнейшей профессии обуяла его существо. Он встал и подошёл к окну. Ночь опустилась на город. Зажглись фонари, вспыхнули рекламы и, озарив надвигающуюся тьму разноцветными огнями, побежали по кругу, играя и дразня причудливыми тенями. Пробуждаясь от дневной спячки люди, дома, машины нехотя погружались в ночной водоворот.
Глядя в таинственную, манящую темноту за стеклом, Пузырьков невольно представил: вот сейчас, в этот поздний таинственный час, на панели возле холодной бездушной стены стоит она: голодная, неприкаянная и ждёт; ждёт своей страшной незавидной участи. Пройдёт время, и появится это чудовище, эта сытая мордастая образина, у которой одно на уме. Это мерзкое, похотливое животное, этот самец, эта обезьяна, эта, эта… Тут словарный запас Пузырькова иссяк, и движение картинок в мозгу остановилось. В досаде, резко дёрнув головой, он отошёл от окна, но возмущённая мысль, бешено колотясь в мозгу, настойчиво твердила: "Всё равно, жизнь у них трудна и опасна. А вдруг маньяк, уголовник, ведь для них человеческая жизнь – ничто, фикция, пыль и прах с грязных сапог". А песня назойливо звучала в голове, терзая растревоженное сердце:
Ты служишь украшением стола
Тебя как рыбу к пиву подают
Любой, кто заплатил, имеет все права
И вот ночную бабочку ведут.
Картина так ярко, выпукло проплыла перед глазами, что он, не выдержав, зажмурился. "Как на эшафот. Действительно, всякие мрази, наворовав денег, бесятся с жиру, а кто-то должен ублажать их ненасытную похоть, – медленно открывая веки, подумал он. – Это – несправедливо! Это – в высшей мере безнравственно!"
Бурные эмоции утомили Пузырькова. В изнеможении опустившись в кресло, он включил телевизор. Показывали новости. Работники милиции, проведя очередной рейд, захватили обильную добычу. Девушки, прикрывая лица руками, торопливо выходили из борделя, стараясь быстрей скрыться в милицейском автобусе. Одна разбитная, шуботная девица, болтая и тряся голыми грудями, нагло глядя прямо на камеру, откровенно заявила:
– Чё, ментяра, хочется, да колется? Хороша Маша – да не ваша!
Гордо встряхнув головой, она царской походкой прошла мимо.
Пузырьков был поражён этой сценой. Романтический образ смелой девушки, как икона, как Сикстинская мадонна застыл перед глазами. "Как это она здорово сказала: "Маша – да не ваша!" Настоящая Жанна д, Арк. Как у неё блестели глаза, а голова. Гордо приподнята, оголённая грудь смело развевается на ветру. Стой, как это развевается на ветру. Это знамя может развеваться на ветру, а грудь – только болтаться. Но почему же болтаться. Тьфу, совсем запутался. А если бы была молодая грудь, ведь у девочек груди не болтаются. Подожди, причём тут грудь? Это же обычные физиологические процессы. Все мы стареем, организм изнашивается, теряет первоначальные формы. Тьфу. Ерунда какая-то. О чём это я?"
Окончательно запутавшись в своих ощущениях и умозаключениях, Пузырьков встал и подошёл к столу. Постояв немного в раздумье, взял газету. Покрутив её в руках, сел на стул. Объявления, прыгая и извиваясь, назойливо вертелись перед глазами, исподволь, незаметно подталкивая только к одному. Откровенная, беспардонная грязь и похоть били по самому святому, возвышенному и искреннему: чувству, которое во все века боготворилось людьми. Любовь, а как же любовь? Неужели всё можно купить за деньги? Тогда, как же жить? Как строить семейные отношения? Если во всём этом скрыта такая ложь и фальшь?
Подняв голову, Пузырьков задумался. Просидев в таком патетическом состоянии минут пять, он снова опустил взор на газету: "Роскошная пышногрудая блондинка Мишель не оставит вас равнодушными в эту новогоднюю ночь! Неотразимая, сладострастная шоколадка, жемчужина Джибулетти, знойная королева из жарких снов Шахарезады, несравненная принцесса грёз, появившаяся из морской пены на берегах Слоновой Кости разогреет вас, как в доменной печи! Звоните, и в эту чудную ночь грусть и разочарование обойдут вас стороной".
Пузырьков тупо смотрел в рекламу и какое-то давно забытое чувство незаметно, исподволь, словно тлеющий уголёк, замерцало в глубине его запуганного естества, но голос разума, строгий и непреклонный, сразу пресёк эти лирические отступления: "Да, ведь это открытая пропаганда проституции. Это же порок. Язва на теле общества. А тут так нагло, открыто печатают у всех на глазах". Но неумолимая, глубинная сила, протиснувшись сквозь толщу вымуштрованного сознания, настойчиво твердила о своём: "Порок – пороком, но ведь печатают же, и не "от делать нечего". Видать есть желающие до этого. Как же это называется, а вспомнил – клубника. Нет, нет точнее – клубничка". Какое-то легкое, игривое настроение, как пушистое белое облачко накрыло Пузырькова. Ожидание чего-то приятного, долгожданного незаметно проникло в душу. Кровь ударила в голову, в ушах зашумело. Сердце, забившись сильней, стремительно погнало кровь по жилам.