Тема любви не поощрялась в советской официальной литературе 1930-х годов: она считалась признаком старой, "буржуазной" поэзии и культуры, которая должна отойти в прошлое после революции 1917 года. Еще в начале 1930-х годов поэт Николай Олейников пародировал "плохую" массовую поэзию, когда писал иронические стихи о любви: эти стихи были написаны нарочито неловким и неуклюжим языком, подчеркивавшим неуместность любовной темы:
***
Потерял я сон,
Прекратил питание, -
Очень я влюблен
В нежное создание.То создание сидит
На окне горячем.
Для него мой страстный вид
Ничего не значит. [236]
Запрет был ослаблен в годы войны, когда обращение к этой теме, с точки зрения государства, помогало сплотить людей (особенно ярко это отразилось в поэзии Константина Симонова).
Нечто похожее происходило с темой телесности: человек в официальной советской поэзии был словно лишен тела. Он жил в окружении идеологических символов, которые составляли все его бытие, в то время как описание жизни тела считалось неприемлемым и даже неприличным. Во многом это было ответом на увлечение телесностью и биологизмом в поэзии 1920-х годов, но затем этот запрет также стал частью советской литературной идеологии. Исключения из этого можно обнаружить лишь в поэзии "фронтового поколения", в которой на время были ослаблены прежние культурные запреты. Например, поэт Семен Гудзенко писал:
…выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь чужую [100]
- и это было бы совершенно немыслимо в поэзии 1930-х или 1950-х годов.
Идеологические ограничения вызывали ответную реакцию в неофициальной литературе - например, в деятельности поэтов Лианозовской школы (Генрих Сапгир, Игорь Холин, Ян Сатуновский и другие) сознательно нарушались все тематические запреты официальной советской поэзии. В раннем (рубежа 1950-1960-х годов) творчестве "лианозовцев" тематический репертуар был ограничен по большей части неприглядным бытом советских рабочих и крестьян. Обращение к таким сторонам действительности было способом противопоставить себя одновременно и официальной поэзии, и классической поэзии, эпоха которой прошла и никогда не вернется.
Ограничения на выбор тем могут возникать и как следствие изменений, происходящих в культуре: например, тема деревенского пейзажа считалась интересной и заслуживающей внимания в первой половине XIX века, но к концу столетия стала считаться признаком слабой и подражательной поэзии (прежде всего у многочисленных эпигонов Николая Некрасова). Затем в первой четверти ХХ века сельский пейзаж пережил яркое возрождение у "новокрестьянских поэтов" (Николай Клюев, Сергей Есенин и другие), описывавших русскую деревню гораздо детальнее и глядевших на нее гораздо пристальнее, чем предшественники. Им удавалось раскрыть в деревенском материале богатый набор смыслов, противопоставляя его гораздо более распространенной в этот период городской лирике. Кроме того, деревенская жизнь служила этим поэтам источником неожиданных слов и образов, своей эффектностью способных посостязаться с неологизмами футуристов (15.3. Неология).
Далее история повторилась: поэты-подражатели (теперь уже не только Некрасова, но и Есенина) стали слишком часто обращаться к деревенской теме, и авторам, для которых она была важна, приходилось прилагать специальные усилия, чтобы их стихи выглядели свежо и интересно. Так, для современных поэтов, плодотворно работающих с деревенской темой (Николай Байтов, Владимир Кучерявкин), деревенская жизнь предстает как подлинная, не затронутая разрушительным влиянием цивилизации и допускающая непосредственный контакт с мирозданием. В то же время эти поэты смотрят на деревню глазами городского жителя, видят в ней определенный культурный код:
***
Мы в поле поднялись. Несутся облака,
За ними небо черное, и звезды, звезды,
И где меж них, ну, где же дышит Бог?
Ах, если б я увидеть это мог!Жуют коровы, аист с ними.
Дорога сбитая, колеса и копыта,
И мы усталые. Рассказывай и пой,
Грядет торжественный, убийственный прибой,Торопится, рождаясь в недрах темных звезд,
И судорогой по вселенной пляшет.
Куда ж, скажи, куда помчатся души наши?! [185]Владимир Кучерявкин
Иногда те или иные темы начинают эксплуатироваться в любительской поэзии, их использование становится признаком "плохих" стихов, и поэтому профессиональные поэты их избегают. Иногда поэты сознательно используют те или иные "запретные" темы - в этом случае они ставят перед собой задачу преодолеть сложившуюся инерцию восприятия и обновить возможности поэтического языка.
Читаем и размышляем 3.1
Сергей Есенин, 1895-1925
***
О красном вечере задумалась дорога,
Кусты рябин туманней глубины.
Изба-старуха челюстью порога
Жует пахучий мякиш тишины.Осенний холод ласково и кротко
Крадется мглой к овсяному двору;
Сквозь синь стекла желтоволосый отрок
Лучит глаза на галочью игру.Обняв трубу, сверкает по повети
Зола зеленая из розовой печи.
Кого-то нет, и тонкогубый ветер
О ком-то шепчет, сгинувшем в ночи.Кому-то пятками уже не мять по рощам
Щербленый лист и золото травы.
Тягучий вздох, ныряя звоном тощим,
Целует клюв нахохленной совы.Все гуще хмарь, в хлеву покой и дрема,
Дорога белая узорит скользкий ров…
И нежно охает ячменная солома,
Свисая с губ кивающих коров. [126]1916
Иосиф Бродский, 1940-1996
***
В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.В деревне он - в избытке. В чугуне
он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.Он изгороди ставит. Выдает
девицу за лесничего. И в шутку
устраивает вечный недолет
объездчику, стреляющему в утку.Возможность же все это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту. [48]6 июня 1965
Андрей Белый, 1880-1934
ИЗ ОКНА ВАГОНА
Поезд плачется. В дали родные
Телеграфная тянется сеть.
Пролетают поля росяные.
Пролетаю в поля: умереть.Пролетаю: так пусто, так голо…
Пролетают - вон там и вон здесь -
Пролетают - за селами села,
Пролетает - за весями весь; -И кабак, и погост, и ребенок,
Засыпающий там у грудей: -
Там - убогие стаи избенок,
Там - убогие стаи людей.Мать Россия! Тебе мои песни, -
О, немая, суровая мать! -
Здесь и глуше мне дай, и безвестней
Непутевую жизнь отрыдать.Поезд плачется. Дали родные.
Телеграфная тянется сеть -
Там - в пространства твои ледяные
С буреломом осенним гудеть. [39]1908 Суйда
Николай Рубцов, 1936-1971
***
Я забыл,
как лошадь запрягают.
И хочу ее позапрягать,
хоть они неопытных
лягают
и до смерти могут залягать!Мне не страшно.
Мне уже досталось
от коней - и рыжих, и гнедых.
Знать не знали,
что такое - жалость.
Били в зубы прямо
и в поддых!..
Эх, запряг бы я сейчас кобылку,
и возил бы сено, сколько мог!
А потом
втыкал бы важно
вилку
поросенку жареному
в бок… [267]1960
Николай Олейников, 1898-1937
МУХА
Я муху безумно любил!
Давно это было, друзья,
Когда еще молод я был,
Когда еще молод был я.Бывало, возьмешь микроскоп,
На муху направишь его -
На щечки, на глазки, на лоб,
Потом на себя самого.И видишь, что я и она,
Что мы дополняем друг друга,
Что тоже в меня влюблена
Моя дорогая подруга.Кружилась она надо мной,
Стучала и билась в стекло,
Я с ней целовался порой,
И время для нас незаметно текло.Но годы прошли, и ко мне
Болезни сошлися толпой -
В коленках, ушах и спине
Стреляют одна за другой.И я уже больше не тот.
И нет моей мухи давно.
Она не жужжит, не поет,
Она не стучится в окно.Забытые чувства теснятся в груди,
И сердце мне гложет змея,
И нет ничего впереди…
О муха! О птичка моя! [236]
Юлий Гуголев, 1964
***
Что к обеду?
Отпираться глупо.
Не готов обед.
Сои нету.
Нету даже супа.
Даже гречи нет.Я не лучший,
холить тебя, нежить
да готовить сныть.
Ты послушай, -
слушай, моя нежить! -
как мы будем жить,жить с тобою,
что тут говорить,
жить да горевать, -
жарить сою,
гречу ли варить,
суп разогревать. [99]
Константин Симонов, 1915-1979
***
Над черным носом нашей субмарины
Взошла Венера - странная звезда,
От женских ласк отвыкшие мужчины,
Как женщину, мы ждем ее сюда.Она, как ты, восходит все позднее,
И, нарушая ход небесных тел,
Другие звезды всходят рядом с нею,
Гораздо ближе, чем бы я хотел.Они горят трусливо и бесстыже.
Я никогда не буду в их числе,
Пускай они к тебе на небе ближе,
Чем я, тобой забытый на земле.