Всего за 230 руб. Купить полную версию
Самое сокровенное для писателя здесь – возвращение к судьбе подростка, молодого человека и к метаморфозам, происшедшим в его характере в новых, жестоких жизненных перипетиях. В 50-е годы Андрей Аверин ("В добрый час!"), профессорский сын, рефлексировал по поводу своего незнания жизни ("…Я, наверно, оттого такой пустой, что все мне на блюдечке подавалось – дома благополучие… сыт… одет"). Пока инстинктивно, но он ощущал, что благополучие – это еще не все ("Вы обратили внимание, Маша, какая у нас в доме тоска?.. Иногда мне хочется пройтись по нашим чистым комнатам и наплевать во все углы…"), что самому лучше зарабатывать, чем клянчить. Однако он очень вяло сопротивляется хлопотам матери об институте, а в разговоре с друзьями, хоть и паясничая, не отвергает гневно "элемента жульничества": "Эх! Кто бы за меня словечко замолвил!.. В ножки бы тому – бултых! Клянусь! Продаю честь и совесть!" (114). В итоге, как мы помним, он принимает решение сменить домашний уют на дорогу, на поиски себя в жизни.
Девятиклассник Пров Судаков ("Гнездо глухаря") таких угрызений совести почти не испытывает, более того, считает, что родители обязаны думать о его будущем, суетиться, бегать, "выполнять свой родительский долг", это противно, но не стыдно. "Стыдно было в ваше время. Мы приучены", – бросает он отцу. Пров вряд ли способен ринуться из "гнезда" в большую жизнь, чтобы искать "свою точку в ней". Во-первых, он скептически относится к этой самой "большой жизни" и ее "героям", вроде "великого рязанца Егора", с которого ему отец советует "делать жизнь". Так же, впрочем, не жалеет он иронии и в адрес отца, переродившегося в равнодушного "глухаря". Во-вторых, родительское "гнездо" не вызывает у него активного неприятия, он охотно пользуется всем этим благополучием и не отторгает уготованного ему будущего. Он будет поступать в престижный МИМО: "Отец туда определяет… – признается он однокласснице Зое. – А что? Жизнь приобретает накатанные формы. Время стабилизации… Отец требует. Ему будет лестно" (636).
В центре авторского внимания в "Кабанчике" – душа 18-летнего Алексея Кашина, на чьи хрупкие плечи свалилась почти невыносимая тяжесть прозрения, осознания зла, среди которого он, не задумываясь, жил до сих пор. Отец – большой начальник – стал "героем" шумного процесса о крупных хищениях, взятках, и мир для Алексея перевернулся. Он ощутил себя на краю пропасти. "При всей своей наглядной современности, в данном случае даже злободневности, "Кабанчик", по мнению критика Н. Крымовой, продолжает одну из вечных тем. Это – зеркальное отражение одного поколения в другом… Отцы и дети встретились глаза в глаза – и этот момент трагичен". Надо отдать должное драматургу в тончайшем психологическом анализе состояния Алексея, "смертельно раненного существа". Его нервозность, резкость в ответ на любые – добрые и злые – попытки приоткрыть его таинственность, "странность", выдают экспрессивную сосредоточенность на своем, лихорадочное "прокручивание" киноленты своей жизни. Еще в "Традиционном сборе" прозвучала мысль о личной ответственности каждого за свою судьбу в обращении ко всем выпускникам школы старой учительницы: "Раньше вы считали, что все недостатки жизни исходят от взрослых, а теперь получилось, что эти взрослые вы сами. Так что сваливать вам теперь уже не на кого, спрашивайте с себя" (480).
Алексей – еще недоучившийся десятиклассник, понял это в момент свершившейся катастрофы. Разрываясь между чувством жалости к отцу и осуждением собственной инфантильности, он больше всего винит себя: "Почему я не донимал? Я же развитой человек. Учился вполне… Я ничего не понимал. Даже подкоркой не чувствовал. А ведь мог. (Почти кричит.) Нет, не мог я ничего не знать, не видеть! Давил, значит, в себе, вглубь загонял, будто не знаю!.. До чего же человек погано устроен. Ну, на какую зарплату у нас дача была – здесь. И на Кавказе!.. Мне все улыбались все время. Я привык, видимо…" (56). Беспощадный самоанализ – не покаяние на людях, на миру, где "и смерть красна". Алексей, напротив, бежит от "мира", прислонившись на первое время к бывшему шоферу отца, который знал и любил его с детства. Но бросается прочь и от него, когда тот выдает его тайну. Он мечется между людьми и "библейской бездной", торопится написать обо всем, что знал и видел, спешит "успеть". Не случайно он ощущает себя поверженным Демоном ("Я тот, кого никто не любит и все живущее клянет"), девяностолетним старцем, перед которым открылась бездна ("Я все равно скоро умру…"), и более того он выражает осознанную готовность к смерти: "Нет, я все равно не исчезну, я сольюсь с природой. Поэтому в любой момент и могу. Блаженство" (54). Извечная тема мировой классики обретение гармонии в мире вечной природы, бегство в этот мир от несовершенного, устроенного людьми. Я разделяю вывод Н. Крымовой о том, что "не претендуя на литературный жанр трагедии", В. Розов (после "Вечно живых", наверное, впервые) "вплотную к трагедии подходит и не сулит оптимистического финала".
Название пьесы метафорично, иносказательно. В охоте опытных "стрелков" за всеми возможными благами, безжалостно убиваются души юных: "Грехи отцов падут на детей…" Из памяти Алексея не выветривается страшный образ убитого им во время отцовской охоты маленького кабанчика: "Зубы оскаленные запомнил. Вроде улыбка. Улыбается и улыбается… Зубки" (55). Теперь он сам вроде загнанного кабанчика: "Я умру скоро. У меня не то, что все внутри, в мозгу тоже… уже не горит, догорает, тлеет. Меня огонь охватил" (56). И когда в финале пьесы Василий Петрович (тоже "охотник" по своей жизненной философии) предупредительно "стучит ружьем об пол", Алексей кричит "почти в восторге": "Давай, давай! Кабанчик! Кабанчик!" Пьеса имеет открытый финал (кажется, лишь в одном из многочисленных спектаклей Алексей "ставит точку" пулей из отцовского пистолета). И здесь В. Розов остается верен правде. На протяжении всего действия автор дает почувствовать, несмотря ни на что, что Алексею нужно время, чтобы все перегорело в душе. Вот почему важно как-то кому-то "выплеснуть" наболевшее. Поначалу он ежедневно "что-то" пишет: "Знаешь, почему я еще живу? Я пишу… Я не знаю, что это… Не стишки, не роман, конечно. Я про себя пишу… Ведь то, что я знаю, никто не напишет" (50), – признается он Ольге, понимающей его, просто внимательно, по-человечески слушающей. Ведь до встречи с ней поделиться было не с кем: Юраша и так все прекрасно знал и, как мог, поддержал парня в трудное для него время. Поэтому пространный монолог Алексея, обращенный к Ольге, – тоже попытка удержаться "на краю". И еще очень важно, что герой воспринял крах отца не только как личную катастрофу, но и отстраненно: "По-моему, это все зараза. Знаешь, есть чума, оспа, холера, тиф сыпной, брюшной. Эпидемии бывали. Один от другого заразится, и пошло, и пошло. Вот эта… Эта мразь вся, обман – они тоже микроб, зараза. Отец заразился! Нет, не думай, я его не оправдываю! Мне все равно его жаль. Но ведь тут совсем в другом дело… Я-то жить больше не могу" (57).
В. С. Розов большую часть своих тревог и писательского таланта отдал проблемам молодежи. Образ его в истории нашей культуры до сих пор ассоциируется с образом проповедника и учителя, но в высоком смысле этих понятий, когда на аудиторию обрушивают не занудные проповеди и "моральные кодексы", а человеческие чувства, страсти, подкрепленные мудростью и честностью, когда автора ведет желание "достучаться до совести, до сердца, до души". Может быть, именно потому в постперестроечнос время, когда достигнуть этого стало почти невозможно, В. С. Розов пишет очень мало. Когда-то он инсценировал "Братьев Карамазовых", написав светлого "Брата Алешу". Сейчас уже не один год обдумывает линию "четвертого брата", незаконного сына Ф. Карамазова – Смердякова…
Список сборников произведений В. Розова и отдельных пьес, не вошедших в сборники
Мои шестидесятые. Пьесы и статьи. М., 1969.
Из бесед с молодыми литераторами. М., 1970.
В добрый час. Пьесы. М., 1973.
Избранное. М., 1983.
Хозяин // Сов. драматургия. 1982. № 1.
Кабанчик // Сов. драматургия. 1987. № 1.
Путешествие в разные стороны. М., 1987.
Литература о Розове
Анастасьее А. В. Розов. Очерк творчества. М., 1966. Очерки истории русской советской драматургии. Т. III. Л., 1968.