Всего за 124.9 руб. Купить полную версию
Тургенев – Вяземскому, 18 декабря 1818: "Сверчок прыгает по бульвару и по блядям. Стихи свои едва писать успевает. Но при всем беспутном образе жизни его он кончает четвертую песнь поэмы. Если бы еще два или три [триппера], так и дело в шляпе. Первая венерическая болезнь была и первою кормилицею его поэмы".
Тургенев – Вяземскому, 12 февраля 1819: "Венера пригвоздила Пушкина к постели и к поэме".
Тургенев – Вяземскому, 18 июня 1819: "Пушкин очень болен. Он простудился, дожидаясь у дверей одной бляди, которая не пускала его в дождь к себе, для того, чтобы не заразить его своею болезнью. Какая борьба благородства, любви и распутства!"
Тургенев – Вяземскому, 19 августа 1819: "Явился обритый Пушкин из деревни и с шестою песнью ( " Руслана и Людмилы ". – В.К. ) Здесь (в Царском Селе – В.К.) я его еще не видал, а там (в Петербурге. – В.К. ) он, как бес, мелькнул, хотел возвратиться со мною и исчез в темноте ночи, как привидение".
Карамзина – Вяземскому, 23 марта 1820: "Пушкин всякий день имеет дуэли: благодаря Бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимы".
Во многом сходную жизнь Пушкин вел и на Юге, просто там у него было поменьше возможностей. Такой образ жизни не мог бесследно пройти для него: к 1820 году "здоровье его было сильно подорвано", в 25 лет он выглядел на все 40 (о чем сохранились свидетельства современников), а внутренне уже к 1820 году был глубоко неудовлетворен собой, и эта неудовлетворенность постоянно прорывалась и в стихах. Он собирался вступить в военную службу (в марте 1819-го), но его отговорили; тогда он уезжает в деревню, где пишет: "Смирив немирные желанья, Без доломана, без усов, Сокроюсь с тайною свободой…" , "Приветствую тебя, пустынный уголок… Я твой: я променял порочный двор Цирцей…" , "Я здесь, от суетных оков освобожденный…" . В 1821 году, в ссылке, он вспоминал: "Я тайно изнывал, страдалец утомленный…" "Вырвавшись на свободу", он был духовно пуст и душевно иссушен, полагал Гершензон, но в глубине души его жило "спасительное живое чувство… Пушкин вывез из Петербурга любовь к какой-то женщине, и… эта любовь жила в нем на юге еще долго, во всяком случае – до Одессы". Приняв на веру утверждение Лернера, принявшего на веру бездоказательное утверждение Морозова, что среди южных стихов не только стихотворение "Давно о ней воспоминанье…" , но и стихи "Умолкну скоро я…" и "Мой друг! Забыты мной…" посвящены одному адресату – а адресат стихотворения "Давно о ней воспоминанье…" Пушкиным не скрывался, – Гершензон пришел к выводу, что "северной любовью поэта" и была М.А.Голицына, внучка генералиссимуса, урожденная Суворова-Рымникская, известная в то время певица-любительница.
VI
Щеголеву в полемической по отношению к статье Гершензона работе "Утаенная любовь" нетрудно было показать, что стихотворение "Давно о ней воспоминанье…" не может быть отнесено к любовной лирике: оно действительно было написано о Голицыной и всегда публиковалось с посвящением ей ( что нарушает и принцип "утаенности" ), но речь в нем лишь о том, что она когда-то спела стихи Пушкина, и это ему долго было отрадой, а теперь, "ныне", снова своим пеньем прославила его, и он этим гордится:
Давно об ней воспоминанье
Ношу в сердечной глубине;
Ее минутное вниманье
Отрадой долго было мне.
Твердил я стих обвороженный,
Мой стих, унынья звук живой,
Так мило ею повторенный,
Замеченный ее душой.
Вновь лире слез и хладной скуки
Она с участием вняла -
И ныне ей передала
Свои пленительные звуки…
Довольно! В гордости моей
Я мыслить буду с умиленьем:
Я славой был обязан ей
А, может быть, и вдохновеньем.
Ни в первом, ни во втором "донжуанском" списке М.А.Голицыной нет, а Пушкин не преминул бы ее упомянуть, если бы любовь к ней имела место (раз уж он озвучил ее имя в посвящении стихотворения "Давно об ней воспоминанье…" ). Жизнь Голицыной протекала вполне благополучно, большую ее часть она провела за границей. Из переписки В.А.Жуковского (с И.И.Козловым) и Тургенева (с П.А.Вяземским), любивших ее пение и часто бывавших у нее и там, не следует ничего такого, что бы могло свидетельствовать о каких бы то ни было серьезных бедах, отягощавших ее существование в то время. Голицына вернулась в Россию в начале 1828 года; весной того же года Пушкин встречался с ней на музыкальных вечерах у В.П.Голицына и у Лавалей; по последнему адресу она присутствовала и на чтении Пушкиным "Бориса Годунова". Ее муж сделал неплохую военную карьеру и, выйдя "по домашним обстоятельствам" в отставку, на другой день был принят ко двору камергером и произведен в действительные статские советники.
Версия Гершензона не отвечала и на вопрос, зачем Пушкину понадобилось эту любовь утаивать (безответная – к тому же даже " непризнанная ", неузнанная – любовь не могла бросить тени на Голицыну), и, кроме того, никак не связывала Голицыну с "ПОЛТАВОЙ" – он такого вопроса перед собой и не ставил. Однако его аргументы в пользу этой "северной любви" и без того были легко уязвимы, что и показал Щеголев. Поскольку достаточно большая часть его работы была посвящена разбору аргументации Гершензона, а составители решили щеголевскую статью дать с минимумом сокращений, они поставили в сборник "Утаенная любовь Пушкина" и статью Гершензона. Включив ее в книгу с таким названием, составители невольно увязали статью Гершензона с проблематикой остальных статей сборника, в то время как он ставил вопрос гораздо уже. На мой взгляд, внимания составителей в гораздо большей степени заслуживала другая его статья – "Пушкин и гр. Е.К.Воронцова", опубликованная в его книге "Мудрость Пушкина" (1919); но вполне возможно, что исторически именно статья "Северная любовь Пушкина" заставила Щеголева не только ответить Гершензону, но и заняться проблемой "утаенной любви".
Хотелось бы отметить, что Щеголев в своей статье собрал весьма любопытные биографические факты из жизни Голицыной. Это была незаурядная женщина, истинно верующая и милосердная, и дар пения был не единственным, данным ей от Бога. В ее жизни, интересной общением с рядом замечательных людей, перепиской с Шатобрианом, Сисмонди и др., имело место еще и отпадение от православия и сознательный переход в англиканство, что стало предметом осуждения Синодом и раздражения Николая I. На нее оказывалось давление, и лучше всего о ней свидетельствует ее ответ на одно из увещаний священника Уильяма Палмера: "Все попытки вернуть меня к православию будут тщетны. Я не ищу, я обрела… Помимо всего, мы исходим из совершенно различных принципов. Вы делаете из религии общение душ, религиозную дисциплину. Для меня религия – вопль потерпевшего крушение к Спасителю, ответ Спасителя и благодать".
VII
Опровергая связь с Голицыной приводившихся Гершензоном в качестве аргументов стихов Пушкина, Щеголев исследовал южные стихи поэта и черновики посвящения к "ПОЛТАВЕ" . Его литературоведческий анализ пушкинских текстов заставил Гершензона отказаться от своей версии. Переиздавая впоследствии свою статью "Северная любовь Пушкина", он упоминания о Голицыной изъял, на вопрос, кто же был "северной любовью поэта", ответив так: "При нынешнем состоянии наших сведений на этот вопрос нельзя ответить положительно, а шатких догадок лучше избегать". Большинство пушкинистов щеголевский анализ убедил принять его версию "утаенной любви" Пушкина как любви к Марии Раевской (в замужестве – Волконской). Самым сильным аргументом в пользу этой версии стал обнаруженный Щеголевым в черновике посвящения вариант 5-й строки 2-й строфы – "Сибири хладная пустыня" , – который сразу же отсылал к жене декабриста, уехавшей вслед за мужем в Сибирь.
Впоследствии Лотман в статье "Посвящение "ПОЛТАВЫ" " подкрепил доводы Щеголева, опровергнув попытку Гершензона оспорить смысл чернового варианта строки "Сибири хладная пустыня" как всего лишь метафорический. Лотман разбором черновых вариантов показал, что стро́ки "Что без тебя мир" и "Сибири хладная пустыня" – не две, следующие одна за другой строки, а два варианта одной и той же строки, принявшей окончательный вид: "Твоя печальная пустыня" . Правда, такое подтверждение вывода Щеголева не было главной задачей статьи Лотмана, который исследовал связь посвящения с содержанием поэмы и его роль в структуре издания 1828 года. К сожалению, Лотман, не разобравшись в структуре отдельного издания Первой главы "ЕВГЕНИЯ ОНЕГИНА" (1825 года), не смог правильно оценить и роль прозаического предисловия и примечаний к "ПОЛТАВЕ" – хотя бросающееся в глаза сходство раздельной нумерации (в обоих случаях) предисловия римскими и основного текста арабскими цифрами свидетельствовало и о сходстве структур (а мистификационный характер пушкинского предисловия к "ОНЕГИНУ" Лотман уловил). Но, поскольку к теме настоящей главы это отношения не имеет, мы вернемся к обсуждению исторического содержания "ПОЛТАВЫ" позже, после разговора о "ЕВГЕНИИ ОНЕГИНЕ" .