Начиная со второй половины 20-х годов XX века в Советской России все большую значимость приобретал тезис о "классовом" понимании литературы. Закрепилось понимание искусства слова как "зеркала" жизни, призванного отражать и воспитывать эту жизнь в соответствии с идеологией победившего пролетариата. Позднее писателей станут называть "инженерами человеческих душ" (И. Сталин).
Социологизм, представленный в трудах А.В. Луначарского, В.М. Фриче или П.С. Когана, не был чем-то абсолютно одинаковым или однородным. Разные авторы отличались разной степенью одаренности, масштабности. Однако именно концепции "вульгарного социологизма" легли в основу деятельности целого ряда творческих объединений, обусловили принципы множества исследований и изданий. Так, в первой советской "Литературной энциклопедии" последовательно проведена установка на то, что "классовый генезис поэзии" принципиален. Подчеркивалось, что противоречия в идеологии писателей "пронизывают" и форму их произведений. Наиболее последовательные и ограниченные представители вульгарного социологизма жестко и прямолинейно связывали художественное мышление писателя, вплоть до деталей стиля, с его классовыми корнями, отношением к политической борьбе, считая эти параметры определяющими для понимания творчества в целом.
Однако социологический метод, глубоко связанный с классическими традициями русской литературы и культуры, к вульгарным и крайним формам не сводится. Вне социологического мышления нельзя понять концепцию "диалога" в творчестве М.М. Бахтина. Безусловно, социальный компонент не является в научном мышлении М.М. Бахтина главным или единственным. Однако важность его неоспорима. Так, в поздних заметках "К методологии гуманитарных наук" (1974) ученый размышляет о социальной, внесловесной "обусловленности" произведения, связанной с "внетекстовым интонационно-ценностным контекстом". М.М. Бахтин подчеркивает, что этот контекст в "своих наиболее существенных и глубинных пластах" остается "вне данного текста как диалогизующий фон его восприятия". Таким образом, социальный аспект произведения понят здесь как нечто лежащее вне текста, но причастное диалогу с ним.
В 30-е годы интересное изложение принципов "социологической поэтики", далекое от крайностей вульгарного социологизма, дал друг М.М. Бахтина В.Н. Волошинов. В блестящей статье "Слово в жизни и слово в поэзии" автор стремится понять "…особую форму социального общения, реализованного и закрепленного в материале художественного произведения…". Принцип диалога, общий для ряда ученых круга М.М. Бахтина, определяет положения этой теории.
Однако вполне понятно, что на суждениях молодого Валентина Волошинова лежала жесткая печать времени. Так, в духе эпохи он выдвигает тезис о "внутренней, имманентной социологичности любых идеологических образований". Эстетические явления он понимает как разновидность социальных. Слово, по его мнению, всегда выступает в высказывании, захватывая при этом какую-то определенную внесловесную ситуацию. Автор, слушатель и герой объединены, таким образом, единым "пространственным и смысловым кругозором", который В.Н. Волошинов определяет как "подразумеваемое", данное всем участникам общения. Этот кругозор определяет и "общность основных оценок", подразумеваемых теми, кто творчески созерцает художественное произведение ("хоровая поддержка"). Общность оценок детерминирует интонационный и жестовый ряд, интонационную общность, характерную для взаимоотношений автора произведения, его героя и слушающих.
Заметим, что рассуждения эти отнюдь не лишены оснований. Именно интонационная общность соединяла А.М. Горького и читателей его "Песни о Буревестнике" (1901), позволяя последним с большой легкостью переходить от иносказания к конкретно-историческому пониманию смысла произведения. В призыве "Пусть сильнее грянет буря!.." современники без труда угадывали призыв к революции. Однако слово в произведении, как не раз уже отмечалось в этой книге, связано не только с "хоровой поддержкой", но и с внутритекстовым художественным контекстом. Слово соотносится не только с реальностью, лежащей вне текста, но и с реальностью самих слов, составляющих этот текст.
Ощущая заданность своих построений, В.Н. Волошинов пытается смягчить их. Так, по его мнению, идеологическая оценка в художественном произведении вовсе не должна выражаться в форме поучений или сентенций. Это снижало бы поэтический смысл целого. "Оценка должна остаться в ритме, в порядке развертывания изображенного события; она должна осуществляться только формальными средствами материала". Отметим, что В.Н. Волошинов делает и обратный ход: "…в то же время, не переходя в содержание, форма не должна утрачивать связи с ним, отнесенности к нему…". Здесь возникает важный момент: является эта "отнесенность" формы к содержанию моментом социологическим или имманентно-поэтическим? Автор статьи разрешает это противоречие, вводя понятие "иерархичность" структуры формы. В качестве основного выдвигается требование "адекватности стиля", которое имеет в виду "оценочно-иерархическую адекватность формы и содержания".
Закономерно, что В.Н. Волошинов сочувственно вспоминает классицистские и неоклассицистские теории, разделявшие стиль на "высокий и низкий". Художественная форма раскрывала там свою "активно оценивающую природу". Содержание и форма должны быть "равнодостойны". Выбор содержания и выбор формы – это один и тот же акт, определяющий основную позицию творящего, которая продиктована одной и той же социальной оценкой. Таким образом, оценочность, притом сквозная, данная извне (как "хоровая поддержка" и "подразумеваемое" и изнутри – в иерархичности структуры формы), определяет сущность социологической поэтики. Эту мысль иллюстрирует и следующее определение: "…поэтическое произведение – могущественный конденсатор невысказанных социальных оценок: каждое его слово насыщено ими. Эти-то социальные оценки и организуют художественную форму как свое непосредственное выражение". С точки зрения формализма или структурализма, можно было бы заметить, что здесь не учитывается особый характер коммуникации в искусстве (P.O. Якобсон, Ю.М. Лотман). Как известно, сообщение в поэтической речи направлено в наибольшей мере на само "словесное выражение", "знак", на сам принцип "поэтической номинации" (Ян Мукаржовский). Произведение конденсирует не только "невысказанные социальные оценки", но и контекстуальные поэтические значения (Ю.Н. Тынянов, Ян Мукаржовский, Г.О. Винокур).
Однако, по мнению В.Н. Волошинова, формальный подход к искусству пренебрегает ролями слушателя и героя, которые являются "постоянными участниками события творчества". Задача социологической поэтики состоит, по мнению В.Н. Волошинова, именно в том, чтобы "…объяснить каждый момент формы как активное выражение оценки в этих двух направлениях – к слушателю и предмету высказывания – герою".
Автор подчеркивает, что значение, смысл формы относится не к материалу, как полагают формалисты, а к содержанию. Он приводит при этом следующее разъяснение: "…можно сказать, что форма статуи не есть форма мрамора, а форма человеческого тела, причем она "героизирует" изображенного человека, или "ласкает", или, может быть, принижает его (карикатурный стиль в пластике), т. е. выражает определенную оценку изображенного". Представляется, что социологическая поэтика проникает внутрь произведения со стороны восприятия, подключая смысловой, оценочный и интонационный кругозор слушающего. Чисто лингвистический анализ художественного произведения не правомерен с точки зрения этого подхода.
В финале очерка В.Н. Волошинов переходит к анализу "внутренней речи". "Стиль поэта рождается из не поддающегося контролю стиля его внутренней речи, а эта последняя является продуктом всей его социальной жизни". Самая интимная внутренняя речь уже содержит установку на слушателя, который "…может быть только носителем оценок той социальной группы, к которой принадлежит сознающий".
Кругозор автора замкнут и принципиально ограничен идеологическим и социальным горизонтом данного момента истории.
В.Н. Волошинов не допускает мысли, что возможно общение и понимание между носителями разных идеологических оценок, разных языковых и культурных сознаний, не пересекающихся или далеко отстоящих друг от друга в системе рангов социальной иерархии. Перед нами сознание монолитное и принципиально ограниченное, что вовсе не отрицает таланта исследователя.