Все, что М.И. Цветаева упоминает и любит, она любит с какого-то определенного момента и "поныне", т. е. любит – "сейчас". Лирическое вживание-переживание, соединяющееся с невозможностью "предать" любимое, составляет суть ее восприятия. Эта особая, автобиографичная "Германия" – своего рода "второе я" Цветаевой. И вместе с тем это действительно Германия, увиденная большим поэтом с определенной точки зрения.
Два основных механизма рецепции можно обозначить терминами – "пересоздание" и "воссоздание". Термин "пересоздание" имеет свою давнюю историю и более чем вековое теоретическое осмысление. Г.В.Ф. Гегель обозначал его как "вторжение в имманентный ритм понятий".
В.М. Жирмунский писал, что "пересоздание" представляет собой "…новое творчество из старых материалов". Отсюда видно, что в типологическом плане В.М. Жирмунский считает восприятие родственным творчеству. По мнению Л.Я. Гинзбург, "пересоздание" предполагает также проецирование на другого автора своей картины мира и способов ее воплощения.
"Воссоздание" означает иной тип диалога. Здесь ограничено влияние лирической стихии, экспансия воспринимающего "я". "Воссоздание" предполагает исторический подход, ощущение дистанции, открытие "чужого" как такового.
"Пересоздание" и "воссоздание" практически не встречаются в чистом виде. Всякая рецепция предполагает "двойную экспликацию", переплетение, "наложение" спорящих друг с другом начал. Реципиент замечает и отсекает определенные грани воспринимаемого явления.
Вернемся к идеям А.Н. Веселовского, который дал характеристику закономерностей, проливающих свет на потенциальное "сходство – несходство" сравниваемых явлений. Начнем с очевидного случая, когда сходство возникает в результате непосредственного контакта, имеет генетическое происхождение.
А. Дима обозначает такие контакты как "прямые". Здесь важную роль играет личное знакомство писателей-современников. Так, В.Я. Брюсов был лично знаком с бельгийским поэтом Э. Верхарном, произведения которого он хорошо знал и переводил. Верхарна Брюсов считал одним из своих учителей. Гейне был знаком с Тютчевым совершенно иначе, чем Тютчев с Гейне. Их встречи имели для них разное значение, поскольку Гейне воспринимает Тютчева лишь как русского дипломата. Совершенно иной смысл имело личное знакомство А. Белого с немецким поэтом Кристианом Моргенштерном. Этот эпизод явился важной вехой внутреннего развития русского поэта. Во время единственной встречи не было сказано ни слова. После лекции их общего учителя Р. Штейнера поэты взглянули друг другу в глаза и обменялись крепким рукопожатием. Однако для А. Белого это мгновение приобрело символическое значение. Позднее эта встреча стала важным мотивом его поэзии. С К. Моргенштерном связывал А. Белый свое истолкование современности. Таким образом, личное знакомство, фактор внешний, может быть связан с внутренними моментами восприятия и творчества.
Очень часто узы глубокой симпатии связывают писателей удаленных эпох. Таково, например, тяготение О.Э. Мандельштама к Данте Алигьери. Известно, какое значение имел для молодого Гете Шекспир. В этом случае великие авторы прошлого – Гомер, Данте, Шекспир, Вольтер, Руссо, Диккенс, Толстой, Достоевский, Чехов, Пруст Джойс, Кафка (ряд этот произволен) – становятся факторами литературы других эпох. Так, наряду с Байроном и Вальтером Скоттом Шекспир решающим образом повлиял на развитие европейской литературы первой трети XIX столетия. Произведения писателей прошлого оказываются тем самым вовлеченными в динамическое, "сегодняшнее" развитие культуры, переходя с оси диахронии на ось синхронии.
Иногда возникают мифы, связанные с личностью поэта. Они тоже становятся факторами литературы. Биографическая фигура превращается в мифологическую. Миф о Новалисе, Байроне или Кафке создается по законам художественного творчества. Коллективное восприятие подобных явлений, приводящее к мифологизации образа писателя, заставляет вспомнить о механизмах фольклора. Преданию, легенде, возможному варианту развития событий отдается решительное предпочтение перед фактами.
Известны случаи, когда произведение, не имевшее большого значения для собственной литературы, подвергается мифологизации в другой литературе. Такая судьба выпала, например, на долю произведениям Р. Джованьоли "Спартак" и Э.Л. Войнич "Овод". В советской литературе они были усвоены с особой интенсивностью, поскольку совпали одновременно с социальными и художественными запросами времени. Добавим, что Э.Л. Войнич, в свою очередь, была пропагандисткой русской культуры.
Для сравнительного литературоведения большое значение имеет вопрос о владении иностранными языками. Это определяет круг источников, на которые мог опираться автор (критик или читатель). Если автор не знает данного иностранного языка, то он должен воспользоваться переводами (на родной язык или другие известные ему языки). Сказанное вовсе не означает, что такое восприятие будет поверхностным или примитивным. Плохой перевод иногда очень много дает художнику, открывая простор его воображению. Начинается процесс "договаривания", "досказывания", сотворчества.
Часто сведения о том или ином художнике доходят до "воспринимающей среды" при помощи "литературы-посредницы". Так, А.С. Пушкин с немецким романтизмом знакомился по книгам госпожи де Сталь, а также по французским переводам лекций о драматическом искусстве А.В. Шлегеля. Понятно, что с французским языком у современников А.С. Пушкина отношения были иными. Этот язык знали с детства, на нем начинали писать раньше, чем на русском. Вполне понятно, что имя Вольтера, например, хорошо знакомо Пушкину-лицеисту. Оно встречается в дневниковых записях этого времени. В стихотворном послании "Городок" (1815) дается развернутая характеристика "отца Кандида", который "…Фебом был воспитан, // Из детства стал пиит; // Всех больше перечитан, // Всех менее томит; (…)". Примечательно, что в стихотворном перечне поэтов, помещенном в "Городке", Вольтер, "символ вольнолюбия", поставлен на первое место. Отметим, что и "русский Байрон" имел поначалу французский облик. Согласно свидетельству П.А. Вяземского свободное владение английским было явлением исключительным (указание С.В. Сапожкова).