И еще: словосочетание Минеральные Воды с давнего времени существовало у нас в языке, но только со времени революции оно превратилось в Минводы.
Скажут, что происхождение этих слов чисто административное и что их главный источник - распоряжение государственной власти.
В иных случаях это справедливо, но далеко не всегда. Всмотримся, например, каким образом создалось хотя бы такое словосочетание, как "Республика ШКИД". Здесь никакого начальственного воздействия не было. ШКИД - это сокращенное наименование Школы социально-индивидуального воспитания имени Ф. М. Достоевского, созданное самими учащимися.
Опять-таки характерно, что хотя школы имени Достоевского существовали в старой России лет тридцать, но только в революционные годы это название спрессовалось в короткое ШКИД - без всякого участия школьных властей.
"Должно быть, - говорит С. Я. Маршак, - это сокращенное название... укоренилось так скоро потому, что в новообразованном слове "Шкид" или "Шкида" бывшие беспризорники чувствовали нечто знакомое, свое, созвучное словечкам из уличного жаргона "шкет" и "шкода"".
Так же самочинно, так сказать, по воле народа возникли в ту пору бесчисленные агрегаты имен и фамилий. Сотни лет существовали в России всякие Иваны Ильичи Косоротовы, но до 1920-х годов и в голову никому не приходило, что из этих традиционных трех слов можно сделать одно: Ивилькос.
И что Марию Егоровну Шатову можно превратить в Маешат.
А в ту пору, про которую мы сейчас говорим, это стало обычным явлением, опять-таки не имеющим никакого касательства к административным источникам, о чем свидетельствует хотя бы такой диалог, воспроизведенный в "Республике ШКИД":
"- Как зовут заведующего?
- Виктор Николаевич.
- А почему же вы его не сократили? Уж сокращать так сокращать. Как его фамилия?
- Сорокин, - моргая глазами, ответил Воробышек.
- Ну вот - Вик. Ник. Сор. Звучно и хорошо.
- И правда, дельно получилось.
- Ай да Цыган!
- И в самом деле, надо будет Викниксором величать".
Таким же манером Элла Андреевна Люмберг была превращена в Эланлюм. Константин Александрович Меденников - в Косталмеда и проч.
Подобная тяга к сокращению имен наблюдалась тогда не только в "Республике ШКИД". В другой школьной повести, относящейся к той же эпохе, читаем:
"В школе, где я преподаю, такие сокращения, как Алмакзай (Александр Максимович Зайцев) или Пёпа (Петр Павлович), давно завоевали себе право гражданства".
Такая наступила тогда полоса в жизни русской разговорной и письменной речи: всякие сращения слов вдруг сделались чрезвычайно активными. Активность эта выразилась именно в том, что сращениям подверглись даже старинные словосочетания, никогда не сраставшиеся в прежнее время.
Произошло это без всяких административных нажимов, в порядке самодеятельности масс. Самодеятельность проявлялась порой в самых неожиданных и смешных буффонадах.
Маяковский, например, рассказывал мне, будто молодые москвички, назначая рандеву своим поклонникам, произносят два слова:
- Твербуль Пампуш!
И те будто хорошо понимают, что так называется популярное место любовных свиданий: Тверской бульвар, памятник Пушкину.
Этот Твербуль Пампуш был мне особенно мил, потому что в нем слышалось что-то украинское: в связи с этими словами в уме возникают и Тарас Бульба, и вкусные, жаренные на сале пампушки.
В 1920-х годах в Москве существовало двустишие:
На Твербуле у Пампуша
Ждет меня миленок Груша.
Вообще такие новообразования нередко имели для русского уха какой-то иноязычный оттенок, и когда Кооператив сахарной промышленности стал сокращенно называться Коопсах, Маяковский ощутил это слово как библейское имя:
Например,
вот это -
говорится или блеется?
Синемордое,
в оранжевых усах,
Навуходоносором
библейцем -
"Коопсах".("Юбилейное")
Сравните у Алексея Толстого (в его романе "Хождение по мукам"):
"Катя боялась некоторых слов, например, совдеп казался ей свирепым словом, ревком - страшным, как рев быка".
Знаменитому лингвисту академику Л.B. Щербе слово санпросвет напоминало Сан-Франциско, слово политрук - полить и руки.
Борис Пильняк чудесно использовал эти словесные сплавы, придавая им в своей беллетристике эмоциональное звучание: в романе "Голый год" он изображает, как пассажирам поезда, идущего по степи сквозь снежную бурю, слышится в завываниях ветра:
- Гвиу! Главбум! (Названия тогдашних учреждений.)
Словесные агрегаты так часто встречались в тогдашнем быту, что даже самые простые слова воспринимались как склеенные. В. И. Качалов рассказывал, что, увидев на двери какого-то учреждения надпись ВХОД, некто остановился в недоумении, размышляя про себя, что же может она означать, и в конце концов решил, что это: "Высший Художественный Отдел Дипкурьеров".
Филологи, говоря об этих сращениях слов, любят указывать, что они существовали и прежде: "Российское общество пароходства и торговли" называлось РОПИТ, а "Южно-Русское общество торговли аптекарскими товарами" - ЮРОТАТ. Такие сокращенные наименования были присвоены еще нескольким коммерческим фирмам: РУСКАБЕЛЬ, ПРОДУГОЛЬ, ПРОДАМЕТ.
В те времена, вспоминают филологи, такое словотворчество было распространено в почтовотелеграфных сношениях представителей власти и торгово-промышленных фирм. Тогда работники почтово-телеграфного ведомства снабжались особыми списками сокращенных адресов и названий. В этих списках, например, главный инспектор по пересылке арестантов назывался Гипа, а управление военных сообщений - Упвосо.
Все это так. Но мне кажется, что приведенные примеры никак не подходят к настоящему случаю. Раньше всего потому, что их было слишком уж мало. Они ничего общего не имели с массовой, я бы сказал, эпидемической тягой к сращению слов, какая обнаружилась в 1920-х годах, когда даже старые слова, относящиеся к старым понятиям, стали, как мы только что видели, сочетаться по-новому.
"Разница между образованиями дореволюционными и современными, - говорит профессор А. Баранников, - в широте распространения. В то время как до войны подобные термины были доступны только немногим лицам, после революции они стали всеобщим достоянием".
Разница чрезвычайно существенная.