Всего за 139 руб. Купить полную версию
Был прохладный осенний вечер.
Луна была еще бледна, но обещала в полночь наводнение света.
Ехать было решительно некуда, и Павел сгоряча отправился на извозчике по известному адресу, в домик на Васильевском острове, где его так нежно любила милая Вера и которую он покинул ради проклятой красавицы. Он ехал и подыскивал слова, чтобы объяснить Вере свою пропажу.
Каково же было удивление Павла, когда дверь открыл Варфоломей и оказал ему самый черствый прием. Час от часу нелегче. Оказывается, его друг уже хозяином господствовал и в доме и в сердце ангела Веры. Его торжество знаменовали обновы: новые шторы на окнах и напольное зеркало для гостиной. Было от чего снова впасть в бешенство.
Между тем, старуха вдова была нездорова и не на шутку.
Вера была в заботах о больной матери; Павла встретила с непривычной холодностью, и занималась им лишь по обязанности, ровно столько, сколько требовали приличия, сама же готовила лекарства, руководила служанкой, ухаживала за больной, и то и дело звала Варфоломея к себе на помощь. А ведь сей сударь годился ей разве только в отцы, и, вот, стал женихом!
Все это, разумеется, было странно и досаждало Павлу, на которого в тот вечер сыпались градом одна за другой неудачи. Оказалось, что его тут вовсе не ждали. Он решил немедля затеять горячее объяснение, но посовестился растревожить больную старуху и Веру, и без того уже опечаленную нездоровьем матери.
Оставалась одно средство – объясниться с Варфоломеем.
Приняв такое решение, Павел, сослался на головную боль и сразу откланялся, тем боле, что не отпустил извозчика, и, не удержанный никем, тотчас уехал, со злостью шепнув напоследок Варфоломею, что желает его персону непременно видеть у себя завтрашним утром, для разговора.
Соперник подыграл Павлу кивком и спокойной улыбкой.
Оба не желали обнаруживать перед Верой истинных чувств.
Когда кучер, сторожа поводьями лошадь, выехал на плашкоутный мост напротив Исаакия, вдруг повалил куриным пером густой снег, луна в миг погасла и метель, воя по волчьи, затопила улицы мраком.
IV
Тит Космократов:
Чтобы вообразить себе то состояние, в каком несчастный Павел ожидал на другой день своего бывшего друга и настоящего соперника, должно понять все различные страсти, которые в то время боролись в душе его и, как хищные птицы, словно хотели разорвать между собою свою жертву. Он поклялся забыть навеки графиню, и между тем, в сердце пылал любовию к изменнице; привязанность его к Вере была не столь пламенна; но он любил ее любовью братскою; дорожил ее мнением, а в нем почитал себя потерянным надолго, если не на веки.
Вообразите себе состояние, в каком несчастный Павел ожидал на другой день ложного друга. Чувства воевали в его душе как хищные птицы. С одной стороны он поклялся забыть навеки графиню, и между тем пылал любовью к изменнице. С другой стороны – Павел не мог забыть Веру, потому что привык жить в сердце ангела и вдруг потерял ее склонность.
И кто был виновник этих напастей? Коварный Варфоломей!
Павел с досадой смотрел на улицу, где бушевала точно такая же метель, как и в душе! "Бесстыжий негодяй, – думал он, – не уж-то воспользуется непогодою, чтобы избежать моей мести?"
Но дверь в срок отворилась, и Варфоломей вошел к Павлу с тем каменным шагом, с каким статуя Командора явилась на ужин к Дон-Жуану. Однако, увидев, в каком смятении пребывает наш юноша, гость дрогнул, на лице статуи проступило снисхождение к страстям человеческим.
– Да ты на себя не похож, друг мой.
– Я тебе не друг! – крикнул Павел, дрожа от гнева. И высказал врагу в лицо все обиды, что передумал за бессонную ночь.
Варфоломей выслушал его исповедь с каким-то оскорбительным равнодушием.
– Речь твоя дерзка и стоит примерного наказания. Но я тебя прощаю, ибо ты молод, горяч и не знаешь цены ни слову, ни людям. Не так ты повертывался ко мне, когда судьба твоя попадала в петлю. Не так говорил, когда был благодарен за дареные деньги. Но у людей короткая память. И ты не исключение. Достаточно встретить холодный прием там, где ему всегда были рады, и твой ум уже помутился.
Павел понял, что недругу известна его размолвка с графиней.
– А ведь и мне есть, чем упрекнуть, – приступал Варфоломей. – Изволишь пропадать незнамо где, целые недели. Творишь неведомо с кем, невесть что, какие проказы. А я терпи, дожидайся и не смей ступать, куда мне захочется. Ты ценишь только свои жажды, а до чужой мечты тебе нету дела. Нет, молодой человек. Слишком редко я чего-то хочу! Буду бывать у Васильевской ведьмы, хотя бы в пику тебе одному! И будь благодарен, что не делаю это назло всему миру.
Лицо Варфоломея на этих словах озарилось адской усмешкою, он зло шагнул вплотную к противнику, но Павел не дрогнул и сдержал твердой рукой натиск внезапной ярости. Гость опомнился, словно наговорил лишнего, и взял другой тон:
– Впрочем, – поведал он. – У меня есть и другие причины бывать там. Не стану таить – знай, Вера любит меня.
– Ты лжешь, мерзавец! – вскричал в исступлении Павел, – может ли ангел любить дьявола?
Варфоломей отшатнулся от заданных слов, ушел к окну и, уперев горячий лоб свой в оледенелое стекло, за которым бесилась вьюга, сказал:
– Полюби Ева змия в ответ на мудрость его, авось не случилось бы грехопадения. Я верю, что только ангел господний и может полюбить дьявола. И сердце Веры в том мне порука. Да, я не молод. Да, не пригож. Зато ты легко берешь в плен и чистую девицу, и знатную барыню. Мы квиты.
Намек на графиню Павел не смог перетерпеть. Он решил, что недруг не только похитил Веру, но и расстроил надежды с красавицей. Павел в ярости кинулся на соперника, но вдруг получил удар под ложку и, хотя удар не был силен, разом упал и лишился чувств. Очнувшись, юноша увидел себя на полу, дверь в комнату настежь, Варфоломея и след простыл, и тут, словно сквозь сон, Павел расслышал последние глухие слова его:
"Потише, молодой человек, ты не со своим братом связался".
Павел стал метаться из угла в угол.
Мысли скакали одна за другой так резво, что он не знал, какую из них оседлать. То решался он отыскать Варфоломея хоть на краю света и размозжить ему череп. То хотел мчаться к старухе и выдать ей и Вере все прежние проказы изменника, и обнажить его черное сердце. А вспомнив графиню, хотел то ее заколоть, то пасть на колени и объясниться, причем решал сделать сие одновременно, что, согласитесь, конечно же, трудно.
Эта конница гнева растоптала все благоразумие юноши.
И как нарочно не было дома верного дядьки урезонить безумца, – поутру он сгоряча вытолкал Лаврентия взашей из квартиры: тот, принеся чай в постель, стал по привычке корить, а барин не пожелал больше слушать такие попреки. "Молчи, старый хрыч!" И выставил слугу восвояси в деревню.
Как полоумный Павел выбежал без шинели во двор вслед за Варфоломеем и принялся в горячке рыскать по улицам и верно нашел бы развязку всех мук в глубокой Неве, если б она, к счастью для рассказа, не была скована льдом. Холод улицы отрезвил жар души, и он огляделся. Несчастный не мог понять, как же такое смогла натворить петербургская непогода? Еще вчера осенью, под ранним снегопадом он ехал в коляске по наплавному мосту над глубокой водой, и ветер вздувал волны как парусы, а нынче всю Неву от берега к берегу накрыло ледяной шубой.
"Иди-ка ты домой", – велел он себе.
Утомилась ли злая судьба преследовать Павла или хотела только сильнее уязвить его минутным роздыхом от несчастий, однако воротясь домой, он был встречен нежданным исполнением главной мечты. Смотрит – не верит глазам. В прихожей дожидается богато одетый слуга графини Настасьи, слуга с поклоном вручает ему записку. Павел с трепетом развертывает бумагу и читает письмо, написанное рукою красавицы:
"Злые люди хотели поссорить нас. Я все знаю. Если у вас осталась капля любви ко мне, придите в таком-то часу вечером. Вечно твоя до гроба, Анастасия".
Как глупы влюбленные!
Павел, пробежав молнией взора магические строки сии, забыл разом и дружбу Веры, и вражду Варфоломея. Весь мир настоящий, прошедший и будущий сжался для него в лоскут надушенной бумаги. Он прижимает его к сердцу, целует его, подносит к свету, нет ли там тайного знака, и кажется, видит в очертаниях "В" – вечно твоя, – пышный бюст Анастасии.
"Нет! – восклицает он в восторге, – это не обман. Я точно, точно счастлив. Так не напишет никто, кроме ее одной". И тут же возражает себе: "Но не хочет ли плутовка зазвать и заморочить меня, и насмешничать надо мною по-прежнему? Нет! Клянусь, больше этому не поддамся". И тут же вновь перечитывает: "Твоя, вечно твоя, до гроба".
Наконец опомнившись, Павел угрюмо прячет красноречивую записку в ящик стола. "Пусть докажет на опыте, что значат сии слова. Не то…" Павел грозит графине. "Не то… Доброе имя ее ныне в моих руках!" И он запирает ящик на ключ.