Всего за 369 руб. Купить полную версию
В системе, которая строится на подобных принципах, значения будут возникать не за счет установления эквивалентности ее элементов элементам другой системы, а в их внутреннем отношении друг к другу. Так, гармонический душевный мир героини романтической поэмы - антитеза трагической разорванности героя, ее доброта противопоставлена его демонизму, ее вера - бездне его безверия, ее любовь - его ненависти, а ее красота - часто - его безобразию. Таким образом, героиня не имеет ни самостоятельного характера, ни самостоятельного значения. Она - дополнительная величина по отношению к образу героя, его идеал, его идеальное инобытие (поэтому разница пола иногда здесь совершенно не обязательна, и, переводя "Сосну" Гейне, Лермонтов снял этот дифференцирующий признак: сосна и пальма у него - обе женского рода). Значение элементов возникает в их отношении.
То же можно сказать о семантике романтического пейзажа. С этим связано стилистическое единство романтического творчества Лермонтова.
Выход писателя за пределы романтического сознания определил новый подход к проблеме значений. Возникает вопрос об объективном значении знаков и структур. Лермонтов начинает допускать возможность увидеть одно и то же явление с двух точек зрения. Это приводит к появлению произведений, в которых демонстративно пересказывается одно и то же содержание в разных семантических ключах и в разных стилистических тональностях. Такая двузначность характерна для поэмы "Сашка":
Луна катится в зимних облаках,
Как щит варяжский или сыр голландской.
"Щит варяжский" и "сыр голландской" (можно отметить антитезу не только лексическую, но и грамматико-стилистическую - торжественное "ий" и разговорное "ой") взаимоэквивалентны, так как имеют общее значение на уровне реальности (луна). Причем отношение между ними не адекватно снижению романтического стиля в приведенном нами выше примере из "Евгения Онегина". Там романтический стиль выступает как ложная вычурность (не случайно определение романтизма Белинским - "век фразеологии" - или лермонтовская антитеза "ложной мишуры" и "правды голоса благородного"), противопоставленная простой истине. Таким образом, соотношение было единонаправленным, напоминая отношение содержания и (52) выражения в языке. В "Сашке" система иная: перед нами две равноправные точки зрения, а значением является не одна из них, а их отношение. Связь цепочек-структур здесь не одно-, а взаимонаправленная. Это подчеркивается устойчивым приемом: введением параллельных по реальному содержанию, но резко противопоставленных по стилю строф:
Он был мой друг
С ним я не знал хлопот,
С ним чувствами и деньгами делился;
Он брал на месяц, отдавал чрез год.
Но я за то ни мало не сердился
И поступал не лучше в свой черед;
Печален ли, бывало, тотчас скажет,
Когда же весел, счастлив - глаз не кажет.
Не раз от скуки он свои мечты
Мне поверял и говорил мне ты;
Хвалил во мне, что прочие хвалили,
И был мой вечный визави в кадрили.
* * *
Он был мой друг. Уж нет таких друзей…
Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Пусть спит оно в земле чужих полей,
Не тронуто никем, как дружба наша,
В немом кладбище памяти моей
Ты умер, как и многие, без шума,
Но с твердостью. Таинственная дума
Еще блуждала на челе твоем,
Когда глаза сомкнулись вечным сном;
И то, что ты сказал перед кончиной,
Из слушавших не понял ни единый.
Еще пример:
Москва - не то. покуда я живу,
Клянусь, друзья, не разлюбить Москву.
Там я впервые в дни надежд и счастья
Был болен от любви и любострастья.
* * *
Москва, Москва!.. люблю тебя как сын,
Как русский, - сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин…
Приведенные примеры показывают, что пласт "романтического" стиля ("щит варяжский") - не только предмет снижения и пародирования. Ни тот ни другой пласт не представляют собой значения в чистом виде: оно возникает в результате их взаимопроекции.
Подобное построение отражало усложненный образ действительности. Из представления, согласно которому действительность - это то, что дано обыденному, простому взгляду, вырабатывается другое: действительность - это взаимопересечение различных точек зрения, позволяющее выйти за пре(53)делы ограниченности каждой из них. Носителем значения становится не какой-либо стилистический пласт, а пересечение многих контрастных стилей (точек зрения), дающее некое "объективное" (надстилевое) значение. Блестящим примером такого построения является стиль "Героя нашего времени". Лермонтов постоянно пользуется приемом перекодировки, показывая, как наблюдаемое с одной точки зрения выглядит с другой. Действительность раскрывается как взаимоналожение аспектов. Так, характер Печорина дан нам глазами автора, Максима Максимовича, самого Печорина и других героев. Суждения каждого из них, начиная с Максима Максимовича, считающего, что англичане "ввели моду скучать", так как "они всегда были отъявленные пьяницы", ограниченны. Но каждое суждение содержит и ту часть истины, которая выявляется от их пересечения.
В основе стиля "Героя нашего времени" - сложная система перекодировок, раскрывающая родство внешне различных точек зрения и отличие сходных. Так, романтическая антитеза кавказского ("экзотического") и русского ("обыденного") этноса снимается утверждением единства народной (наивной) точки зрения. Это структурно раскрывается легкостью и естественностью, с какой непереводимые идиомы языка и обычаев народов Кавказа перекодируются в формы русского народного сознания: "Эй, Азамат, не сносить тебе головы, - говорил я ему, - яман будет твоя башка!" "Как же у них празднуют свадьбу?" - в этом вопросе автора Максиму Максимовичу звучит ожидание экзотики, но ответ демонстративно переводит этнографическую необычность в стиль обыденной повседневности и подчеркнутых русизмов: "Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то из Корана; потом дарят молодых…" Эти "обыкновенно" и "молодые" дают стилевой ключ всей картине, рисующей полную обратимость понятий. Пирующие черкесы - "честная компания", певец-акын - это "бедный старичишка", который "бренчит на трехструнной… забыл, как по-ихнему… ну, да вроде нашей балалайки". Черкесские танцы перекодированы в формы русского деревенского пляса: "Девки и молодые ребята становятся в две шеренги, одна против другой, хлопают в ладоши и поют". Полное понимание Максимом Максимовичем мира горцев ("Хотя разбойник он, а все-таки был моим кунаком". Или - о Казбиче, убившем отца Бэлы: "Конечно, по-ихнему <…> он был совершенно прав") и полное непонимание им Печорина весьма показательны. Понятия Печорина не перекодируются в системе Максима Максимовича. Он для него "с большими странностями". "Исполнив долг свой, сел я к нему на кровать и сказал:
- Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
- Что нехорошо?
- Да то, что ты увез Бэлу… <…>
- Да когда она мне нравится?..
Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик". (54)
Очень сложно соотношение Печорина с персонажами, окружающими его, в "Княжне Мери". Разными сторонами своего характера он проецируется на разных персонажей. Лермонтов демонстративно заставляет противоположных по характеру героев пользоваться одной и той же фразеологией.
Печорин: "Жены местных властей <…> привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум".
Грушницкий: "И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью".
Печорин (пародируя стиль речи "русской барышни"): "Года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила <…> но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой, серой шинелью билось сердце страстное и благородное".