Амур со стрелами
Явился меж нами,
Он факел воздел.
Всех мужеской бранью
И буйственной дланью
Пленить захотел.Так! Так!
Ах! Ах!Колчаном он блещет,
Крылами трепещет
И взором зардел.Увидел он груди,
Увы! - без всего.
Все на руки брали
Охотно его.
И сыпал он стрелы,
И жег, не шутя,
Любили, ласкали,
Качали дитя.Гей-ей-о! Попейо!
Адельгейда. Вы невнимательны. Шах королю!
Епископ. Еще есть выход.
Адельгейда. Теперь вы долго не протянете. Шах королю!
Либетраут. Я не играл бы в эту игру, будь я высокой особой, и даже запретил бы ее при дворе и во всем государстве.
Адельгейда. Действительно, игра эта - пробный камень для ума.
Либетраут. Не потому! Я предпочел бы слушать вой погребального колокола и зловещих птиц или лай сварливой дворовой собаки - совести; лучше внимать им средь глубокого сна, чем слышать от слонов, коней и прочей твари это вечное - шах королю!
Епископ. Кому подобное взбредет на ум?
Либетраут. Тому, например, кто слаб, но имеет крепкую совесть, а чаще всего одно сопутствует другому. Называют шахматы королевской игрой и говорят, что они были изобретены для короля, который осыпал изобретателя милостями. Если это правда, мне кажется, я его вижу. Он был недорослем - по уму или по годам, находился под опекой матери или жены, легкий пух покрывал его подбородок, льняной локон вился у виска, он был гибок, как ивовый хлыст, в шашках любил проходить в дамки, любил он играть и с дамами, не по страсти, - боже сохрани! - а так, для препровождения времени. Его воспитатель, слишком деятельный, чтобы быть ученым, и слишком негибкий, чтобы быть светским человеком, in usum Delphini изобрел эту игру, столь однородную с его величеством… и так далее.
Адельгейда. Мат! Вы должны восполнить пробелы наших исторических сочинений, Либетраут.
Они встают.
Либетраут. Восполнить пробелы наших родословных книг было бы выгоднее. С тех пор как заслуги наших предков и их портреты употребляются для одинаковых целей, то есть ими заполняется пустота наших комнат и нашего характера, - здесь есть на чем заработать.
Епископ. Так вы говорите, он не хочет приехать?
Адельгейда. Пожалуйста, выкиньте это из головы.
Епископ. Но в чем тут дело?
Либетраут. Причины… Их можно перебрать, как четки. Он впал в некоторого рода угнетенное состояние, от которого я бы легко мог его вылечить.
Епископ. Сделайте это, поезжайте к нему.
Либетраут. Мои полномочия?
Епископ. Они неограниченны. Я ничего не пожалею, если ты привезешь его.
Либетраут. Могу ли я замешать и вас в это дело, госпожа моя?
Адельгейда. С осторожностью.
Либетраут. Затруднительное поручение!
Адельгейда. Разве вы так мало меня знаете или так молоды, что не понимаете, в каком топе надо говорить обо мне с Вейслингеном?
Либетраут. Я думаю, что в тоне дудки для приманивания перепелов.
Адельгейда. Вы никогда не станете умнее!
Либетраут. А разве это возможно, госпожа моя?
Епископ. Ступайте, ступайте! Возьмите лучшего коня в моей конюшне, выберите себе рейтаров и доставьте его мне.
Либетраут. Если я не залучу его сюда - можете сказать, что старая баба, которая сводит веснушки и бородавки, знает больше толку в заклинаниях, чем я.
Епископ. Да разве это поможет? Берлихинген совершенно околдовал его. Если он и приедет, то сейчас же захочет уехать.
Либетраут. Захотеть-то он захочет, а вот сможет ли? Рукопожатье князя и улыбка красавицы! Тут не увернется никакой Вейслинген. Я спешу. Мое почтение.
Епископ. Счастливого пути.
Адельгейда. Прощайте!
Либетраут уходит.
Епископ. Только бы он был здесь, а там - я полагаюсь на вас.
Адельгейда. Я буду силком?
Епископ. О нет!
Адельгейда. Значит, птицей для приманки?
Епископ. Нет, ею будет Либетраут. Я прошу вас - не отказывайте мне в том, чего никто, кроме вас, не может сделать.
Адельгейда. Посмотрим.
ЯКСТГАУЗЕН
Ганс фон Зельбиц. Гец.
Зельбиц. Каждый одобрит вас за то, что вы объявили открытую войну нюрнбергцам.
Гец. Если б я дольше оставался у них в долгу, я бы извелся. Ведь ясно, как день, - это они предали моего оруженосца бамбергцам. Теперь попомнят меня!
Зельбиц. У них давняя злоба на вас.
Гец. А у меня - на них. Мне на руку, что они начали.
Зельбиц. Имперские города вечно заодно с попами.
Гец. У них есть на то основания.
Зельбиц. Мы зададим им жару.
Гец. Я рассчитывал на вас. Если, даст бог, в наши руки попадется бургомистр нюрнбергский с золотою цепью на шее, - он станет в тупик со всей своей премудростью.
Зельбиц. Я слышал, что Вейслинген снова на вашей стороне. Он присоединится к нам?
Гец. Нет еще. Есть причины на то, чтобы он пока не оказывал нам открытой поддержки, на некоторое время достаточно и того, что он не против нас. Поп без него то же, что ряса без попа.
Зельбиц. Когда мы выезжаем?
Гец. Завтра или послезавтра. Скоро на франкфуртскую ярмарку поедут бамбергские и нюрнбергские купцы. У нас будет хороший улов.
Зельбиц. Дай бог! (Уходит.)
БАМБЕРГ. КОМНАТА АДЕЛЬГЕЙДЫ
Адельгейда. Прислужница.
Адельгейда. Он здесь, говоришь ты? Я едва этому верю.
Прислужница. Если бы я его не видела, я бы сама сомневалась.
Адельгейда. Епископ должен озолотить Либетраута, он сделал дело мастерски.
Прислужница. Я видела его, когда он въезжал в замок. Он сидел на белом коне. У моста лошадь заартачилась и не хотела двинуться с места. Со всех улиц бежал народ, чтобы взглянуть на него. Они были довольны, что лошадь заупрямилась. Его приветствовали со всех сторон, и он благодарил всех. Так он сидел в седле спокойно и величаво, пока угрозой и лаской не заставил коня въехать в ворота; за ним последовал Либетраут с несколькими рейтарами.
Адельгейда. Как он тебе нравится?
Прислужница. Как ни один мужчина до сих пор. Он похож на императора здесь (указывает на портрет Максимилиана), как сын родной. Нос только немножко поменьше. Такие же ласковые светло-карие глаза, такие же чудные белокурые волосы, а сложен - как куколка. Полупечальная черточка на лице его - не знаю отчего - ужасно мне понравилась!
Адельгейда. Любопытно взглянуть на него.
Прислужница. Вот был бы муж для вас!
Адельгейда. Дурочка!
Прислужница. Дети и дураки…
Входит Либетраут.
Либетраут. Ну, госпожа моя, чего я заслуживаю?
Адельгейда. Рогов от жены твоей! Ведь если судить по этому случаю, вы должны были своей болтовней совратить с пути истинного не одну жену ближнего своего.
Либетраут. Да нет же, госпожа моя! Возвратить на путь истинный, хотите вы сказать. Ведь если что и случалось, - то на ее же брачном ложе.
Адельгейда. Что вы сделали, чтобы привести его?
Либетраут. Вы слишком хорошо знаете сами, как ловят куликов, - разве надо вас учить еще и моим штукам? Сначала я прикинулся, что ничего не знаю и ничего не понимаю в его поведении. Тут-то и пришлось ему, к невыгоде своей, рассказать мне всю историю. На нее я тотчас же посмотрел с совсем другой точки, чем он: не мог понять, не мог постичь и т. д. Затем я стал рассказывать разные разности о Бамберге - дело и вздор, пробудил некоторые старые воспоминания, и как только я овладел его воображением, я прочно связал снова целую массу нитей, которые уже были разорваны. Он не знал, что с ним происходит, его вновь повлекло в Бамберг, почему - он и сам не знал. Когда же он углубился в себя, пробуя все это распутать, и был слишком занят собою, чтобы быть настороже, я опутал его сетью из трех могучих петель - княжеской милости, женской благосклонности и лести. Так я и притащил его.
Адельгейда. Что вы сказали ему обо мне?
Либетраут. Чистую правду. У вас неприятности с имениями, и вы надеетесь, что он благодаря своему влиянию на императора легко с ними покончит.
Адельгейда. Прекрасно!
Либетраут. Епископ приведет его к вам. (Уходит.)
Адельгейда. Я жду их с такими чувствами, с какими редко жду гостей.