Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Поэтому-то, казалось поэту, и в средние века, и в новое время Россия была несравненно беднее Европы, гораздо беднее Франции памятниками литературы: "Европа наводнена была неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и проч., но старинные наши архивы и вивлиофики, кроме летописей, не представляют никакой пищи любопытству изыскателей" [1, VII. С. 210–211]. Вообще, "старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь и на ней возвышается единственный памятник: "Песнь о полку Игореве"" [1, VII. С. 156].
Рождение новой русской литературы (и этим она несколько напоминает французскую XVII в.) произошло внезапно: "Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии подобно русскому дворянству, без предков и родословной" [Там же].
Столь неожиданно явившаяся на историческом поприще, русская словесность плод "новообразованного общества" [1, VII. C. 211] еще менее, нежели французская, могла опереться на свое прошлое, на свои национальные традиции. "Поколение, преобразованное, презрело безграмотную изустную народную словесность, и князь Кантемир, один из воспитанников Петра, в путеводители себе избрал Буало" [1, VII. С. 368]. Французская литература в это время "обладала Европою" и "должна была иметь на Россию долгое и решительное влияние" [1, VII. С. 211].
Словом, развитие русской литературы как бы повторяет – только в ухудшенном варианте – развитие литературы французской. Ее история несравненно беднее, самобытные национальные традиции – намного слабее, она еще менее укоренена в народной культуре. Всеми этими факторами, думал поэт, и обусловлен несамостоятельный, подражательный характер вновь возникшей русской литературы. Но французские писатели XVII в. следовали, по крайней мере, традиции великой и могучей – античной литературе. Русские же писатели XVIII столетия опирались на теорию и практику искусственного французского "лжеклассицизма". Это подражание подражанию и заставляло Пушкина с горечью говорить о "ничтожестве литературы русской".
Значит, если романизм "готический" был слабо выражен даже во Франции, то уж в России, по убеждению Пушкина, его не было и в помине. Романтическая традиция (в расширительном, типологическом значении слова) отсутствовала в русской литературе начисто.
Существует ли в ней в таком случае романтизм "новейший"? Можно ли считать подлинно романтическим русское литературное движение 1820-х годов? Сама постановка подобных вопросов представлялась поэту абсурдной. С его точки зрения, в России не было даже подлинного классицизма (а лишь подражание французским образцам). И если век "новейшего" романтизма не настал еще для Франции, то тем более его время не приспело в России. "Но старая – классическая, на которую ты нападаешь, полно, существует ли у нас? это еще вопрос", – возражает Пушкин Вяземскому в связи с его предисловием к "Бахчисарайскому фонтану". И далее в том же письме: "Где же враги романтической поэзии? где столпы классические?" [1, X. С. 69, 70]. Недаром статья Вяземского, содержащая яркую характеристику классической и романтической поэзии, противоположности их творческих установок и принципов, казалась Пушкину несколько безадресной: она писана "более для Европы вообще, чем исключительно для России, где противники романтизма слишком слабы и незаметны и не стоят столь блистательного отражения" [1, VII. С. 14]. Постоянно указывая на "младенческий", "отроческий" возраст отечественной словесности, Пушкин видел ее главную задачу в высвобождении из-под влияния французского классицизма, из-под власти искусственных и ложных эстетических канонов. "Между тем как эсфетика со времен Канта и Лессинга развита с такой ясностию и обширностию, – начинает он свою известную статью "О народной драме и драме "Марфа Посадница"" (1830), – мы всё еще остаемся при понятиях тяжелого педанта Готшеда; мы всё еще повторяем, что прекрасное есть подражание изящной природе и что главное достоинство искусства есть польза" [1, VII. С. 146].
Примечательно пушкинское Письмо к издателю "Московского вестника" (1828), где скептический взгляд на существование в России "новейшего" романтизма выражен с беспощадной ясностью. Поэт вспоминает здесь, как ему, наблюдавшему в ссылке (в начале 1820-х гг.) "жаркие споры о романтизме", "казалось, однако, довольно странным, что младенческая наша словесность, ни в каком роде не представляющая никаких образцов" [1, VII. С. 51], обнаруживает тем не менее "стремление к романтическому преобразованию" [1, VII. С. 52]. Действительно, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что романтическими в русской критике просто-напросто именуются "произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности", или же стихотворения, в которых с очевидностью сказывается "жеманство лжеклассицизма французского" [1, VII. С. 52, 53]. Не соглашаясь, в частности, с Вяземским, Пушкин отказывается признать романтическим поэтом Озерова. Его трагедия "Фингал" "написана по всем правилам парнасского православия; а романтический трагик принимает за правило одно вдохновение…" [1, X. С. 46].
Следовательно, и для русской литературы, убежден Пушкин, романтизм – это дело будущего, это перспектива развития, а не реальность сегодняшнего дня. Романтический "переворот в нашей словесности" [1, X. С. 139] еще только предстоит совершить. А для этого необходимо прежде всего переориентировать русскую литературу, указать ей иные источники для подражания – главным образом немецкие и английские. "Английская словесность начинает иметь влияние на русскую, – с удовлетворением отмечает он в письме к Гнедичу от 27 июня 1822 г. – Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии, робкой и жеманной" [1, X. С. 33]. Еще решительнее высказывается поэт в письме к Вяземскому. "…Стань за немцев и англичан – уничтожь этих маркизов классической поэзии…" – рекомендует он ему в 1823 г. [1, X. С. 53]. "Все, что ты говоришь о романтической поэзии, прелестно, – хвалит он друга в другом письме, – ты хорошо сделал, что первый возвысил за нее голос – французская болезнь умертвила бы нашу отроческую словесность" [1, X. С. 46].
Другое средство направить русскую литературу по романтическому пути – обратить ее к "мутным, но кипящим источникам новой, народной поэзии" [1, VII. С. 51], "к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному" [1, VII. С. 57]. Как ни бедна Россия – в сравнении с Европой – памятниками старинной словесности, они являют живую и подлинно поэтическую традицию: "…Есть у нас свой язык; смелее! – обычаи, история, песни, сказки – и проч." [1, VII. С. 364], – говорится, например, в наброске статьи "О французской словесности" (1822).
Такова – в общих чертах – пушкинская программа романтического преобразования отечественной литературы. В качестве одного из важнейших пунктов она также включает в себя преодоление крайностей и недостатков новой романтической школы, ибо в своем реальном обличье "новейший" романтизм не вполне соответствовал представлениям поэта об идеале романтического искусства.
Не случайно напряженный интерес к романтическому индивидуализму байроновского толка – к могучей и сильной титанической личности – уживался у Пушкина с недоверчивым или даже прямо отрицательным отношением к ряду других романтических течений и группировок: к философскому романтизму шеллингианского типа, к французской "неистовой словесности". Но и творчество Байрона Пушкин приемлет далеко не полностью. В английском поэте ценит он прежде всего "певца Гяура и Жуана" – т. е. автора романтических поэм и романа в стихах. К философским мистериям Байрона относился он довольно холодно, сомневался в его драматическом таланте (см. [1, VII. С. 37]), отмечал слабость Байрона в изображении исторических лиц (см. [1, VII. С. 133]). Корни этих недостатков Пушкин видит в особенностях мировоззрения Байрона, который "бросил односторонний взгляд на мир и природу человечества, потом отвратился от них и погрузился в самого себя" [1, VII. С. 37].
Между тем, по глубочайшему убеждению Пушкина, поэт должен быть независим не только от гнета внешних обстоятельств, власти художественных канонов и правил. Он должен быть прежде всего свободен внутренне – от односторонности убеждений и личных пристрастий, гордой сосредоточенности на себе самом. Только при этом условии может он выполнить главную свою задачу – постичь мир во всем его многообразии, его полноте и богатстве.
Одностороннему, погруженному в себя Байрону противопоставляет Пушкин всеобъемлющего Гете, "великана романтической поэзии" [1, VIII. С. 67]. "Фауст", по его мнению, "есть величайшее создание поэтического духа", которое "служит представителем новейшей поэзии, точно как "Илиада" служит памятником классической древности" [1, VII. С. 37].
Новейшие романтики – и в этом их великая заслуга – решительно отбросили всякие внешние ограничения художественного творчества, окончательно порвали с нормативностью "классического" искусства. Но им зачастую недостает свободы внутренней, шекспировской многосторонности, гетевской объективности и широты взгляда на мир. В преодолении этих недостатков видит Пушкин задачу и смысл следующего, более высокого этапа литературного развития, обоснованием которого и стала его теория "истинного романтизма".