Каким-то образом, постигая мое состояние, она то почти замирает, то ускоряет движения, то снова замирает, и в итоге мы приходим к финишу почти одновременно. Она падает на меня усталая, но безмерно счастливая.
Но, невзирая на это состояние опьянения любовью, где-то в подсознании все равно копошится предчувствие близкой общей беды. В предрассветных сумерках Оля лежит головой у меня на груди и смотрит в окно. Я глажу ее густые длинные волосы, а она вдруг шепчет:
— Знаешь, Андрюша, мне кажется, что мы с тобой спим и видим прекрасный сон, но вот-вот зазвенит будильник, и все закончится кошмарным пробуждением…
— У всех будильников есть такие кнопочки, — пытаюсь я перевести это в шутку, — надо эту кнопочку нажать и досмотреть сон.
— Нет, Андрюша, — не поддерживает шутки Оля. — Этот будильник кнопочкой не выключить, ее у него просто нет. И самое страшное, что, когда он прозвонит, жить нам останется, быть может, всего ничего, а счастью нашему — и того меньше.
Я внутренне содрогаюсь от воистину пророческих слов Оли. Откуда у нее такое предчувствие? И что ей сказать? Утешать, врать, что это — игра воображения?
— Не надо об этом, — я целую ее, — пойдем лучше на озеро, уже утро.
Оля, как будто это не она только что высказывала мрачные мысли, живо бежит на кухню и собирает на скорую руку завтрак. Мы плывем на остров…
Возвращаемся мы, когда солнце стоит уже довольно высоко. Я гребу, а Оля полулежит на корме, закрыв глаза, подставив утреннему солнцу лицо и обнаженную грудь. Медленно гребу и любуюсь ее фигурой. Сергей был тысячу раз прав, когда говорил, что в купальнике от нее глаз не оторвешь. Бедняга, он не видел ее без купальника.
Внезапно Оля испуганно ойкает и поспешно натягивает купальник на грудь. Ее расширившиеся до предела глаза смотрят куда-то за мою спину. Оборачиваюсь. На причале возле моей аккуратно сложенной формы стоит генерал-майор авиации с четырьмя орденами Красного Знамени и Золотой Звездой на груди и внимательно смотрит на нас. Я цепенею. Лодка по инерции проходит вперед и ударяется носом в причал.
Ольга, пискнув: “Ой, папка!”, стремительно выскакивает из лодки и исчезает в доме. А мне бежать некуда. Положение мое довольно пикантное, но субординация есть субординация. Выхожу из лодки и, совершенно забыв, что я в одних трусах, представляюсь, став во фронт:
— Старший лейтенант Злобин, 129-й истребительный полк 44-й авиадивизии.
— Оденьтесь, старший лейтенант! — хмуро бросает генерал.
Начинаю одеваться, а он спрашивает:
— Это ваша дивизия дислоцируется под Елизовым?
— Так точно.
— Хм! А что это вы делаете здесь, в Подмосковье? Отрабатываете боевое взаимодействие?
Я уже одет и коротко объясняю генералу, почему я здесь, а не в Елизово.
— Так. Значит, завтра улетаете? — Он замечает на моей груди орден. — За что награда?
— Финская кампания. Шестнадцать боевых вылетов, два сбитых, товарищ генерал.
— Вояка, значит! — Лицо генерала добреет. — И много вас таких в 44-й?
— Почти все, товарищ генерал.
— Слыхал я про вас, слыхал. — Генерал замолкает, потом тихо спрашивает: — Ну а это как прикажешь понимать?
Он кивает через плечо в сторону, куда исчезла Ольга. Что ему ответить? Задумываюсь на секунду и отвечаю просто:
— Любовь.
Генерал с интересом смотрит на меня, я жду, что он скажет. А он неожиданно улыбается.
— Любовь, говоришь? Ну, бог с вами, любитесь! Совет, как говорится, да любовь. — Лицо генерала вдруг снова становится серьезным. — Ох, не вовремя, старшой, не ко времени посетила вас эта любовь.
— А она, товарищ генерал, на время не смотрит.
— Вот как? — Генерал задумывается ненадолго и хлопает меня по плечу. — А ведь ты прав, черт возьми! Она всегда не вовремя и всегда вовремя. А уж если пришла сразу и к ней, и к нему, то уж тут ничего не поделаешь. Хоть земля под ними разверзнись, а они все обниматься будут.