Вместе с тем нельзя не сказать о спорных попытках современников и некоторых исследователей жизни и творчества Пушкина сблизить отдельные его произведения с сочинениями Мура. Эти попытки берут свое начало от известного суждения Кс. А.Полевого, заявившего в 1834 г., что Пушкин – "род нашего Байрона с примесью Мура". После выхода в свет книги П.В.Анненкова "Материалы для биографии Пушкина" (СПб., 1855) появились многочисленные отклики (Н.Г.Чернышевский, А.В.Дружинин, Н.А.Добролюбов, А.А.Григорьев и др.), в числе которых была и рецензия В.П.Гаевского, высказавшего в "Отечественных записках" предположение о наличии традиции Мура в стихотворении Пушкина "Эхо" (1831): "Главная мысль в нем принадлежит самому Пушкину, но некоторые подробности и даже размер стихотворения обличают автора "Ирландских мелодий". Наблюдение Гаевского побудило издателей произведений Пушкина конца ХIХ – начала XX века публиковать стихотворение "Эхо" с подзаголовком "Из Томаса Мура", пока Н.В.Яковлев не установил перекличку между "Эхом" Пушкина и более ранним стихотворением Б.Корнуолла "Прибрежное эхо". В опубликованной позднее работе "Из разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина" Н.В.Яковлев пытался сблизить "Египетские ночи" Пушкина и "New Thoughts on Old subjects" (1828) С.-Т.Колриджа, где некий импровизатор пытается кратко передать суть одной из "Ирландских мелодий" Т.Мура – "Believe me if all those endearing young charms…", однако и эту попытку проведения опосредованной параллели между Пушкиным и Муром следует признать зыбкой, неимеющей существенных доказательств.
Попытки исследователей найти точки сближения между произведениями Мypa и Пушкина имели под собой определенные основания, связанные, в частности, с анализом круга чтения как самого великого русского поэта, так и его современников. Например, известно, что сочинения Мура имелись в библиотеке с. Тригорского, причем Анна Николаевна Вульф была большой почитательницей английского поэта. Данное обстоятельство, подтвержденное Пушкиным в письме к брату Анны Николаевны Алексею от 16 октября 1829 г. ("В Малинниках застал я одну Анну Николаевну с флюсом и с Муром"; т.9, с.295), позволяет предположить, что Пушкин мог брать книги Мура из библиотеки своей тригорской знакомой. В альбоме Анны Н.Вульф, хранящемся в ИРЛИ, имеются многочисленные выписки из "Ирландских мелодий" в английском подлиннике и в русских переводах М.П.Вронченко и П.А.Вяземского.
В библиотеке самого Пушкина, как верно указал Б.Л.Модзалевский, можно было найти, в числе прочих, и очень редкие, почти неизвестные ныне произведения Мура, например, в составе парижской серии "Baudry’s Collection of Ancient and Modern British Authors", увидевшей свет в 1835 г., имелись на языке оригинала "Эпикуреец", "Биография Шеридана", "Жизнь и смерть лорда Эдварда Фитцджеральда", "Записки капитана Рока", "Путешествия ирландского джентльмена в поисках религии". Последнее из названных произведений также имелось у Пушкина во французском переводе 1833 г., причем на обложке книги великий русский поэт оставил помету "Пушкин", удостоверявшую принадлежность книги лично ему. Наконец, в библиотеке Пушкина хранилось парижское издание 1829 г. "The Poetical Works of Thomas Moore <…> in one volume" ("Поэтические творения Томаса Мура <…> в одном томе"), включавшее, помимо известных "ирландских мелодий", баллад, и политико-сатирические произведения Мура, пропущенные русской цензурой, не осознавшей всей глубины язвительных намеков английского поэта. Эта книга, содержавшая полные тексты таких острых произведений, как "Fudge Family in Paris" ("Семейство Фаджей в Париже", 1818) и "Fable for the Holy Alliance" ("Басни для Священного Союза", 1823), получила широкое распространение в русской литературной среде, имелась в домашних собраниях многих современников Пушкина.
Интересно пронаблюдать, рядом с какими именами возникает в творческом сознании Пушкина имя Томаса Мура. В незавершенном очерке "<О статье А.Бестужева "Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начала 1825 годов">" (1825), оспаривая точку зрения Бестужева, согласно которой – первый период литературы является "веком сильных чувств и гениальных творений", после чего наступает упадок, Пушкин писал об обратном, хотя и здесь не видел никакой особой закономерности: "Ром<антическая> слов<есность> началась триолетами <…>. После кавалера Marini явился Alfieri, Monti i Foscolo, после Попа и Аддиссона – Байрон, Мур и Соуве" (т.6, с. 261). Впоследствии Пушкин предпочел выразить свои мысли не в форме статьи, так и оставшейся неоконченной, а непосредственно в письме А.А.Бестужеву, датируемом концом мая – началом июня 1825 г.: "У англичан Мильтон и Шекспир писали прежде Аддиссона и Попа, после которых явились Southay, Walter Scott, Moor и Byron – из этого мудрено вывести какое-нибудь заключение или правило" (т.9, с.158).
В черновых набросках предисловия к первой главе "Евгения Онегина" Пушкин упоминает Мура рядом с Байроном, а в статье "О Байроне и о предметах важных" (1835) опирается на мнение Мура как авторитетного биографа Байрона: "Мур справедливо замечает, что в характере Б<айрона> ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков: с одной стороны смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств, с другой необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению" (т.6, с.51). В другой, более ранней статье – рецензии на альманах "Денница" на 1830 год, напечатанной "Литературной газетой" (1830, № 8) без подписи, Пушкин цитирует слова И.В.Киреевского о русской переводной литературе и о том, что в основном "шесть иностранных поэтов разделяют <…> любовь наших литераторов: Гете, Шиллер, Шекспир, Байрон, Мур и Мицкевич" (т.6, с.51). В совершенно ином ряду знаменитых имен Мур упомянут в стихотворении Пушкина "К***" ("Ты богоматерь, нет сомненья…", 1826): "Есть бог другой земного круга – // Ему послушна красота, // Он бог Парни, Тибулла, Мура, // Им мучусь, им утешен я" (т.2, с.161).
Таким образом, можно прийти к выводу о том, что, несмотря на отрицательные суждения о Муре и неприятие его "восточной повести" "Лалла Рук", Пушкин никоим образом не умалял роль английского поэта в развитии мировой литературы, нередко называл его имя вместе с именами признанных зарубежных классиков и старался не упустить из виду новые произведения Мура, внимательно читая и собирая их, включая самые редкие, в своей библиотеке.
II
Отрицательно воспринимая Томаса Мура и его наиболее известную романтическую поэму "Лалла Рук", критикуя неумелую подражательность А.И.Подолинского "восточному воображению" Мура, Пушкин в то же время неоднократно обращался в своем творчестве к образам и мотивам "Лаллы Рук", которые получали во многих случаях оригинальную художественную интерпретацию.
Образ пери, вошедший в русскую литературу благодаря "Лалла Рук" Томаса Мура и позднейшей поэме А.И.Подолинского "Див и пери", широко распространился в поэтическом обиходе рубежа 1820–1830-х гг., его можно встретить у многих поэтов (например, В.А.Жуковского, М.Ю.Лермонтова, А.И.Полежаева, А.И.Одоевского, А.С.Хомякова) и, в том числе, у Пушкина в стихотворении "Из Barry Cornwall" (1830), вольном подражании песне Б.Корнуолла: "Можно краше быть Мери, // Краше Мери моей, // Этой маленькой пери; // Но нельзя быть милей // Резвой, ласковой Мери" (т.2, с.328).
В знаменитом стихотворении Пушкина "К***" ("Я помню чудное мгновенье…", 1825), посвященном А.П.Керн, можно видеть характерный образ "гения чистой красоты": "Я помню чудное мгновенье: // Передо мной явилась ты, // Как мимолетное виденье, // Как гений чистой красоты" (т.2, с.89). Известно, что Пушкин высоко ценил стихотворение А.А.Дельвига "В альбом" ("О, сила чудной красоты!..", 1823), нарушавшее анакреонтический союз вина и любви, традиционно воспевавшийся поэтами в лицейские годы: "О, сила чудной красоты! // К любви, по опыту, холодный, // Я забывал, душой свободный, // Безумной юности мечты; // И пел, товарищам угодный, // Вино и дружество – но ты // Явилась, душу мне для муки пробудила, // И лира про любовь опять заговорила". Лексемы, нестандартизованные словосочетания, использованные Дельвигом, – "чудной красоты", "ты явилась" – впоследствии встречаются в строках пушкинского шедевра. И у Дельвига, и у Пушкина говорится о том, что подлинное вдохновение, временно покинувшее поэта, возвращается вместе с чудной, чистой красотой – воплощением поэзии и любви. Пушкину, почувствовавшему благозвучие некоторых из предложенных Дельвигом художественных форм, удалось успешно перенести их в свое совершенное произведение.