Известно, что в период с декабря 1821 г. по май 1822 г. в Тифлисе происходило регулярное общение А.С.Грибоедова и В.К.Кюхельбекера. Поэты были знакомы, – их первая встреча состоялась в Петербурге несколькими годами прежде; однако именно в Тифлисе произошло определенное внутреннее, духовное сближение двух ярких представителей русской литературы. "Он очень талантливый поэт, и его творения в подлинном чистом персидском духе доставляют мне бесконечное наслаждение", – писал Кюхельбекер о Грибоедове в письме к своей матери, датированном 18 декабря 1821 г. Ассоциации Грибоедова и его творчества с восточным колоритом характерны и для позднейших произведений Кюхельбекера. Так, в стихотворении "А.С.Грибоедову при пересылке к нему в Тифлис моих "Аргивян", автограф которого, содержащийся в письме к сестре Ульяне Карловне Кюхельбекер, датируется 20 января 1823 г., В.К.Кюхельбекер предлагает описание, прозрачно раскрывающее интерес Грибоедова к персидской тематике: "…он запах Гулистана // Вбирает жадною душой, // Где старец вечно молодой, // Где музы пышные святого Фарзистана // Парят над вещею главой!" В стихотворении "Памяти Грибоедова" (1829) Кюхельбекер характеризует погибшего современника как "избранного славой // Певца, воспевшего Иран" и сопровождает эти строки пояснением в виде затекстового примечания: "Относится к поэме Грибоедова, схожей по форме своей с Чайлдом-Гарольдом; в ней превосходно изображена Персия. Этой поэмы, нигде не напечатанной, не надобно смешивать с драмой, о которой упоминает Булгарин". В первом томе двухтомника Кюхельбекера, вышедшего в 1939 г. в Большой серии "Библиотеки поэта" к строке о "певце, воспевшем Иран" дано иное примечание на французском языке с подстрочным русским переводом: "Ce raprorte à un charmant poēme; Путник ou Странник, dans le gender de Child-Harold (mais sans la morque et la misanthrophie dé Byron) dans lequel il avoit peint la Perse; ce poëme n’a jamais été imprimé" ("Относится к прелестной поэме "Путник" или "Странник", вроде "Чайльд-Гарольда" (но без надменности и мизантропии Байрона), в которой он изобразил Персию; эта поэма никогда не была напечатана"). Вероятно, именно эта поэма Грибоедова, не дошедшая до наших дней, вызывала у Кюхельбекера прочные многолетние ассоциации между именем писателя-современника и персидскими мотивами в поэзии.
Из упомянутой поэмы Грибоедова до наших дней сохранился отрывок "Кальянчи", впервые опубликованный в № 1 "Сына отечества" за 1838 г. В основу дошедшего до нас фрагмента было положено реальное событие 1820 г., отраженное в сообщении начальника русской дипломатической миссии в Персии С.И.Мазаровича генералу А.А.Вельяминову: "Двое бродяг вывели в здешний базар мальчика-грузина Татня, похищенного ими. Я представил здешнему правительству о беззаконности <…>. Служащий при миссии по моему приказанию силою извлек из шахзадинского дворца маленького несчастливца, которого я ныне с караваном отправил в Карабах". В диалоге путешественника и отрока, уроженца Кахетии, обращает на себя внимание реплика первого из них, с которой, собственно, и начинается отрывок: "В каком раю ты, стройный, насажден? // Какую влагу пил? Какой весной обвеян? // Эйзедом ли ты светлым порожден, // Питомец пери, или Джиннием взлелеян?". Многочисленные экзотические наименования, упомянутые Грибоедовым, а в особенности имя пери, невольно ведут к мысли о влиянии со стороны "восточной повести" "Лалла Рук". Данная мысль тем более справедлива, что путник в ходе диалога вновь и вновь обращается к характерным элементам экзотики, упоминает пери: "В каком раю ты, стройный, насажден? // Эдема ль влагу пил, дыханьем роз обвеян? // Скажи: или от пери ты рожден, // Иль благодатным Джиннием взлелеян?".
Впрочем, увлечение ориентальными мотивами, столь ярко отразившимися в "Лалла Рук" Томаса Мура, было характерно в 1820-е гг. не только для творчества А.С.Грибоедова, но и для всей русской литературы в целом. Интерес к ориентализму, обусловленный прежде всего господством романтического направления, находил отражение и в повседневной жизни, что проявилось, в частности, в особом внимании к языкам и культурам многих народностей Российской империи, а также стран Востока, открытии в 1818 г. восточных кафедр в Главном педагогическом институте, выпуске в 1825–1827 гг. специализированного журнала "Азиатский вестник". Популярность в России обретали и произведения западноевропейских (в том числе и английских) писателей, интерпретирующие восточные мотивы. О том, что восточные мотивы стали во многих случаях преобладающими в "ученейших обществах" просвещенных народов, сообщалось и в стихотворных пародиях 1820-х гг., авторы которых утверждали, что "одни переводы с восточных языков кое-как питают российскую словесность". Признавая, что влияние восточной поэзии особенно видно "в поэзии Мура и в произведениях Байрона", С.П.Шевырев вместе с тем отмечал способность ориентальных мотивов увлечь "фантазию поэтов в мир идеальный". Роль творчества Мура в пропаганде в России ориентальной традиции в 1820–1830-е гг. неизменно преувеличивалась, о чем можно судить, в частности, из другого замечания С.П.Шевырева, вызванного появлением поэмы A.И.Подолинского "Див и пери": "…англичанин Мур пристрастил всю Европу к восточному роду поэзии <…>. Критика радуется, смотря на сие обогащение; между тем холодная предусмотрительность, в которой ее часто, но несправедливо укоряли, заставляет опасаться, чтобы роскошь описаний не заменила у наших стихотворцев истинной силы чувствований и мыслей".
"Восточная повесть" Томаса Мура "Лалла Рук" была далеко не единственным западноевропейским источником, обусловившим появление ориентальных мотивов в русской литературе, – в этой связи следует назвать также имена Дж.-Г.Байрона, И.-Г.Гердера и, в особенности, И.-В.Гете, автора сборника "Западно-восточный Диван": известно, что в 1825 г. В.К.Кюхельбекер перевел для себя существенную часть подробного прозаического комментария Гете, сопровождавшего выход "Западно-восточного Дивана". Вместе с тем восточный колорит во многом обязан своей популярностью "восточной повести" Томаса Мура "Лалла Рук". Так, в июне 1820 г. в журнале "Conservateur Litteraire" В.Гюго опубликовал обширную статью о "Лалла Рук", в которой подчеркивались верность Мура восточному воображению, яркость экзотики его поэмы, разнообразие изобразительно-выразительных средств. Во французской статье "Нечто о Томасе Муре", переведенной в 1822 г. для "Благонамеренного" А.Н.Очкиным, отмечается мастерство ирландского барда в раскрытии традиций ориентализма, – по мнению автора статьи, Томаса Мура вполне можно было бы счесть "переводчиком одной из тех поэм, богатых чувствами и картинами, которые блестящее солнце Востока внушает потомкам Гафеца <Гафиза> и Саади". Позднее анонимный автор "Вестника Европы", словно развивая эту мысль, сближал "Лалла Рук" с шедевром восточной эпики – поэмой Низами "Хосров и Ширин" (1180), причем видел сходство не столько в сюжете, сколько в "пышном, цветистом выражении чувства": "Восток не произвел творения, которое своими красотами превосходило бы "Ширину"; Запад произвел "Лаллу Рук"; и ничто не может сравниться с сим прекраснейшим подражанием восточной поэзии". В статье отчетливо улавливается отличие Мура от Байрона: "Представим себе английского Поэта, пылающего страстями поэтическими, столь же богатого дарами фантазии, как и Байрон, но несравненно более ясного, более кроткого и более счастливого".Это суждение во многом предвосхитило цитировавшиеся выше размышления Д.О.Вольфа в его "Чтениях о новейшей словесности".
В известном трактате "О романтической поэзии" (1823) О.М.Сомов, в то время близкий декабристской среде, особо отмечал небольшие стихотворения ирландского барда, характеризующиеся "нежностью поэзии" и побудившие современников сравнивать Мура с Анакреоном. Согласно представлениям О.М.Сомова, Мур был несомненно более разнообразным "в предметах и характерах", нежели Байрон, причем слог первого из поэтов имел "более гладкости и округлости", – в этих суждениях чувствовалось влияние зарубежной критики, тем более очевидное, что "Юношеские стихотворения" Мура, позволяющие сопоставлять его с Анакреоном, еще не были к тому времени переведены на русский язык. Размышляя о "Лалла Рук", О.М.Сомов отмечает способность Томаса Мура "приводить читателя в приятное заблуждение" относительно авторства "восточной повести": "…кажется, что ее писал не европеец, а какой-нибудь поэт, соотечественник Фердузи <Фердоуси> или Амраль Кейзи. Природа, им изображаемая, нравы лиц, выводимых им на сцену, их обычаи и поверья, новость картин и положений, слог, дышащий ароматами Востока, – всё служит к подкреплению сего очаровательного обмана".
Как видим, именно произведения Томаса Мура во многом способствовали росту интереса русского общества к ориенталистике, вполне соответствовавшей романтическому направлению в отечественной литературе.