Саша Ирбe - Горячий аккорд (сборник) стр 4.

IV. Настанет день

"Ты меня не спрашивай отчаянно…"

Ты меня не спрашивай отчаянно:
"Что случилось с нашею судьбой?"
Разошлась судьба у нас нечаянно,
разошлись с судьбой
и мы с тобой.

И теперь
бездушно-половинчаты,
беспардонно святы и легки.
Ты меня возьми
и с ходу вылечи,
от моей печали и тоски.

Только ты меня теперь не чувствуешь…
Год промчался…
Всё, что было, ложь.
Ты меня во мне –
родную, лучшую –
никогда на свете не найдёшь.

"Ещё вчера, казалось, будет чудо!.."

Ещё вчера, казалось, будет чудо!
Московский вечер тёмными кругами
спускался с неба.
Мытая посуда
на двух столах сияла жемчугами.

И ты смотрел задумчиво и просто,
и ничего не пелось, не писалось,
затем что в нашем доме были звёзды,
которых больше в мире не осталось.

"Расставание наше случайное…"

Расставание наше случайное –
как и встреча случайной была.
И уже не любви, не отчаянья…
Только свет на ладони стола.

И уже ничего не воротится:
гром не грянет и дождь не пройдёт,
потому что нам больше не хочется
разбиваться о стужу и лёд

наших душ – беспокойных и пламенных,
льющих свет и в тиши, и в глуши,
а в реальности – каменных, каменных –
душ таких, где не видно души.

Оттого и легки эти строчечки,
оттого и никчёмны слова!
Между мной и тобой только точечки
и несбывшихся грёз синева.

Что ж, иди!.. Свет дорогою стелется…
И бежит вдоль дороги вода.
Только, знаешь, мне всё же не верится
в то, что этот уход навсегда.

Случайность

Бывает, радости неспешно
слегка заглядывают в дом,
но в новоявленных одеждах
мы их не сразу узнаём.

Но всё случается:
с глазами
впотьмах встречаются глаза:
вчера – наполнены слезами,
сегодня – сосен бирюза.

Рука к руке подходит тихо,
и голос тихо говорит:
"Смотри, как помирились лихо,
а будто скромные на вид!"

Но голос ошибётся тоже.
И ошибается рука.
Я,
ты
и радость
непохожи,
несовместимы
на века.

"Любовь к тебе останется в стихах…"

Любовь к тебе останется в стихах,
и потому она живёт повечно;
не то что наше тело человечье,
и нам самим внушающее страх.

Не разберёшь, где плоть, а где душа,
и ничего, по сути, не исправишь…
А только дверь незапертой оставишь,
когда из дому выйдешь не спеша

бродить по неизведанным мирам,
которые достанутся не нам.

Настанет день

Настанет день –
опять начнём сначала
беззубую картину бытия,
а ты всё хочешь, чтобы я молчала
и говорила только, что твоя.

Или ещё пленительней: "Навеки!
Не размыкая ни сердец, ни рук".
Беда лишь в том, что страсти в человеке
родятся сами и уходят вдруг.

И потому не будем лгать напрасно.
Есть жизнь одна, но в жизни – жизней сто.
У нас мгновенье есть! Оно прекрасно!
А что за ним?.. Не ведает никто.

V. Прощание с собой

"Все не так, не о том и не то……"

Все не так, не о том и не то…
И пиджак на озябшем пальто.
Люстра дремлет светло и устало.
Значит, время такое настало,
что мне больше не нужен никто.

Старый плед на диван положу
и на кухне оставлю записку:
"Не волнуйтесь, я буду так близко…
Я одна по дворам поброжу!".

Но в реальности будет иначе…
Дом великим смятеньем охвачен.
Кто-то за полночь ищет меня.
Его поиск
уже неудачен:
нет меня,
как прошедшего
дня.

Есть отныне такая… другая…
Лишь черты да движения схожи.
Она – я, но, меня избегая,
будет выглядеть даже моложе…

Даже жёстче… Но дело не в этом…
Просто прошлые спутались мысли!..
Как и я, она будет поэтом,
но в другой,
мне неведомой
жизни.

"Проживу жизнь обычной мещанки…"

Проживу жизнь обычной мещанки –
мне мещанская доля верней.
Раньше были глаза от цыганки –
небо-росчерки чёрных бровей,

намечался цыганистый норов.
А теперь?..
Вышина… тишина…
В полумрачном плену коридоров
я сегодня гуляю
одна.

То ль родные меня подзабыли,
быстротечие жизни
кляня?..
Я мечтаю теперь,
чтоб любили,
пусть другую уже – не меня,

чтоб собратья по цеху признали,
все её –
эта слава не мне –
чтоб её тёмной ночью встречали,
ожидая в холодном окне.

Ей не знать ни вселенской печали,
ни задумчивой пропасти стен.
Я хочу, чтоб её обожали
всем нелюбленным
в жизни взамен.

Я гляжу,
как идёт на прогулку
эта новая, эта она,
нежно кутаясь в рыжую шубку,
как над нею вздыхает луна.
………….

Дай ей бог, чтоб ни сумок-котомок
и ни груза обид не таскать.
а ещё, эту жизнь не искомкав,
только радости в жизни искать,

быть, как луч, вдохновенной и тонкой,
чтоб друзей и поклонников рать,
а ещё – чтоб осталась ребёнком,
даже, если пойдёт
умирать.

"Устала… И еду домой…"

Устала… И еду домой…
Мне больше не надо, не надо –
ни зорь
над Москвою-рекой,
ни встреч
у Нескучного сада,

ни лёгкого здравствуй-прости,
ни рук,
что ласкали мне плечи,
а хочется ношу нести,
которую вряд ли излечит

бег времени… (бремени бег!).
Все наши проколы-приколы…
Нет больше ни мыслей – ни бед,
осталось одно:
коридоры

московского, злого житья…
Так рухни же всё в одночасье,
чтоб лёгкая песня моя
наполнилась музыкой
счастья,

затем что вокруг пустота
(ни звука родного, ни слова…).

Ты видишь, Господь,
я чиста.
Господь,
ты роди меня
снова.

VI. Под утро из дому

"Под утро из дому – как теплится зима…"

Под утро и́з дому – как теплится зима –
по тонкой тропочке к церковной пустоте
я прихожу, не ведая сама,
что всё не так и все давно не те.

Что двор закрыт и дьякон дочитал
последний лист… И что ещё Дали
падение Господне предвещал
с небес в густые пропасти земли.

Что свет погас, и некого молить,
и что давно уж некому вверять
ту пустоту, с которой надо жить,
ту полноту, с которой умирать.

Петербург

Мне дивно от твоих простывших улиц,
от гнущихся каналов невпопад,
от чёрных львов, которые очнулись
и над землёй стремительно летят.

От медных струн – растянутых проспектов,
от серости безмолвной синевы,
от вещности бездонных километров,
здесь отнятых у Бога и Невы.

Мне кажется, что города иного
на свете нет.
Да и не может быть.
Как сложно мне в тебя не мчаться снова!
Как тяжело Москву не разлюбить…

Мой Петербург – величие без правил!
И не поймёшь: страданье или рай…
Такой же ты, как Пётр тебя оставил.
Ты всё такой!.. И ты об этом знай!

"У меня нет больше прошлого…"

У меня нет больше прошлого:
прошлое осталось там,
в ожидании хорошего
назло звёздам и ветрам.

А ещё – в сознаньи трещины,
в сердце ранки продувной.
А ещё – в желаньи женщиной
быть обыденной, земной.

Но теперь всё это попусту:
путь, куда ни приведи,
у меня внутри лишь пропасти.
Только полости
в груди.

На Донском

Цари давно остались за чертой:
у времени свои круговороты.
Да и в помине нет планеты той,
где жили ожиданием охоты,

где были развлечением балы
(невинные, помещичьи проказы),
наполненные яствами столы
и наизусть заученные фразы.

Теперь мы все в столетии ином.
И лишь кресты надгробные и плиты
шуршаньем трав нам шепчут об одном:
"О Господи, неужто мы забыты?.."

И ничего уже не оправдать,
не воскресить, не воссоздать словами.
Лишь времени чарующая гладь
зияет, словно пропасть, между нами.

И нам – с несметной нашей суетой –
не разгадать их тайну мирозданья.
И в суетный наш век из жизни той
доносится лишь музыка молчанья.

"А любовь принесу только сыну…"

А любовь принесу только сыну,
а мечту принесу только маме,
потому что по плоти едины,
потому что и верили сами

в быстротечную рыжую осень,
в ту, которая соединяет,
и уже никуда не уносит,
и уже ничего не узнает.

Только будут все тёмные ели,
только будут все бледные звёзды
и в саду, на веранде, качели,
и уже нам не слышимый
поезд.

Вятке

Не сумею уже возвратиться
в город мой,
быстротечный и ленный,
где событием кажется птица,
что уселась на каменных стенах

белой церкви,
где тихая речка
огибает колдобины парка.
И не встретишь ты здесь человечка,
чтоб тебе его было не жалко.

Бесконечные сумки, пакеты,
по карманам – заклёпки да крышки…
Он живёт, будто не было лета,
будто выпал из чеховской книжки.

Всё о чём-то своём рассуждает.
Да, мечтал… Но теперь не мечтает.
В этом городе тянет ко сну –
так случилось –
саму тишину.