Всего за 64.9 руб. Купить полную версию
Но одного хотения "быть деятелем" для человека мало. Действительность не всегда поддается слову. Человек мучается от невыразимости, от того, что его желание чаще всего не совпадает с логикой текущего времени, но более всего от того, что "мысль изреченная есть ложь". В этой невоплотимости человека скрыт подлинный трагизм бытия . С ним в полной мере знакомы те, кто осмысленно проживает свои дни, кто ставит перед собой задачу "быть деятелем" (Ипполит), кто "мысль имеет поучать" (князь), – одним словом, те, кто хотел бы воплотиться и в текущей минуте, и в вечности.
И снова в переживаниях князя Мышкина и Ипполита замечаем много общего. Вспомним слова князя, обращенные им к "дачному обществу": "Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу… У меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответствующие мысли, а это унижение для этих мыслей" (343). По сути, об этом же говорит и Ипполит: "… во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые тома и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи" (396).
Как легко заметить, между этими двумя героями автор устанавливает прочные параллели, самая существенная из которых – ориентация на настоящее время, стремление оставить след в судьбах встретившихся людей. Но с п о с о б их существования в текущей минуте столь же различен, сколь несхожа трактовка апокалипсической формулы "Времени больше не будет". Если для Ипполита она имеет лично-трагический смысл: "У мертвого лет не бывает…"(299), – то для Мышкина эти слова отражают состояние, "когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его.
Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, равные молнии. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полной ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины" (227).
Это описание эпилептического припадка. Именно в минуты припадка Мышкин осознавал гармонию и красоту как реальнейшие явления, составляющие вместе с его трепещущей от счастья душой высшей синтез жизни. Именно в такие моменты полноты бытия открывается Мышкину смысл проживаемой секунды, которая по интенсивности переживания счастья "могла бы стоить всей жизни" (228).
В написанном позже романе "Бесы", в диалоге Ставрогина и Кириллова, Достоевский вновь вернется к мысли о соотношении времени и вечности:
"– Жизнь есть, а смерти нет совсем.
– Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?
– Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.
– Вы надеетесь дойти до такой минуты?
– Да.
– Это вряд ли в наше время возможно… В Апокалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.
– Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
– Куда ж его спрячут?
– Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме".
Для Ипполита, время которого подобно шагреневой коже, оно и идея, и предмет. Его бытование в романе сопровождается самым точным хронометражем. Свое "Объяснение" он хочет непременно читать на восходе солнца, без конца спрашивая "Который час?" Нечаянно заснув, он почти в панике: "Я проспал. Долго я спал?" И когда в ответ услышал предельно точное: "Вы спали семь или восемь минут" – то вначале жадно переводит дух, а вслед за тем не без сарказма замечает: "А вы уж и минуты считали, пока я спал…"
Помните портрет Ипполита: "Казалось, что ему оставалось жить не более двух-трех недель"? И хотя на самом деле он прожил еще около двух месяцев, но и этот срок достаточным не назовешь… Вот почему свои буквально считанные дни он и в самом деле тщательно учитывает, и тут для него важно все: сколько времени ему потребовалось на написание своей "тетрадки" ("Я писал это вчера весь день, потом ночь и кончил сегодня утром").
Он думает о том, сколько времени может занять чтение ("сорок минут, ну – час") и так постоянно и во всем. При этом, стремясь, если не укротить, то хотя бы угадать направление жизненного потока, Ипполит лучше других понимает, какая это страшная и безжалостная сила – время.
Категория судьбы – самая болезненная в размышлениях несчастного юноши. Он "раздавлен решением судьбы" не только в тот момент, когда монетка упала на "орел", что означало – "читать!" Для него это еще одно подтверждение: незримый режиссер окончательно решил перейти к последнему акту его драмы: "Он не побледнел бы более, если б ему прочли смертный приговор" (386). Воистину судьба имеет самые реальные очертания, "это не выдумка, а жесточайшие клещи, в которые зажата наша жизнь". [17] Ипполит так взволнован потому, что сама судьба отрезала ему путь к отступлению, и теперь ему предстояло не только выстроить логику собственной жизни и смерти, но и соединить ее с логикой текущей минуты, по собственной воле распорядиться оставшимся в его распоряжении временем.
Одним словом, ему предстояло перевести время из "предмета" в "идею". Противопоставить судьбе своё гордое своеволие.
Свой "протест" Ипполит задумывает как символический акт: он собирается покинуть этот мир, когда солнце "зазвучит" на небе. Он рад, что отвергнет жизнь в день рождения князя, когда тот "такой счастливый". Он сознательно откажется от всего, что люди почитают за "источники жизни". Именно эта последняя жертва, думается ему, и даст ему возможность быть услышанным и понятым: "Не хочу уходить, не оставив слова в ответ, – слова свободного, а не вынужденного, – не для оправдания, – о нет! просить прощения мне не у кого и не в чем, – а так, потому что сам желаю того" (414).
Вот почему с таким "диким любопытством" и горячечным волнением вслушивается Ипполит в развернувшийся между гостями спор об Апокалипсисе, в аргументы о близком конце света, развиваемые Лебедевым в его "диссертации". Ведь они как будто подтверждают правоту его собственных выводов: мир устремился по ложному пути. Цивилизация и прогресс не могут быть истинным смыслом жизни. И не "железные дороги" мутят "источники жизни", а то, что "все это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято-с" (375). "Кредитом" нельзя спасти мир. Невозможно установление всеобщего счастья и мира из необходимости.
Между тем прежде такая связующая мысль была, "было же нечто сильнейшее костров и огней… Была же мысль сильнейшая всех несчастий, неурожаев, истязаний, чумы, проказы и всего того ада, которого бы и не вынесло то человечество без той связующей, направляющей сердце и оплодотворяющей источники жизни мысли!" (381)
Человек сам виноват в том, что утратил сокровище, что позволил дьяволу "владычествовать человечеством до предела времен", что относится как к норме, как к закону к процессу саморазрушения. Это в конечном счете влечет появление в обществе таких "друзей человечества", которые благие цели возведут на шатком нравственном основании и в угоду своему тщеславию готовы будут обратиться из "друзей" в "людоедов человечества". Вот почему горек и неутешителен главный итог дискуссии: "Богатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели! Все, все, все мы упрели!.. (381) И это троекратно повторенное "все" не позволяет никому снять с себя ответственность за растянувшийся во времени конец света.
Не может же быть связующей идея, вынесенная в эпиграф сочинения Ипполита: "После меня хоть потоп". А между тем чтение Ипполитова "Объяснения", состоявшееся "на фоне" Апокалипсиса и под впечатлением от его трактовки Лебедевым, по сути, явилось вариантом ответа на прозвучавшие вопросы. Ипполит попытался изложить собственное представление о конце света.
И сильные стороны философии Ипполита – те, где он ближе всего подходит к князю Мышкину . Между тем его окончательные выводы о жизни, которые Ипполит сделал, абсолютно неприемлемы, и не только для князя, но и для всех свидетелей его исповеди. Они отреагировали на его "Объяснение" резко и грубо: "Ну, это уж черт знает что такое, этак расстегиваться! – заорал Фердыщенко. – Что за феноменальное слабосилие!
– Просто дурак, – сказал Ганя…
– О, мне решительно все равно! Сделайте одолжение, прошу вас, оставьте меня в покое, – брезгливо отвернулся Евгений Павлович" (418).
И даже Мышкин в момент всеобщего негодования не вступился за Ипполита, не сделал никаких "распоряжений". Он вскоре пожалеет об этом и попросит у юноши прощения, но в сложившуюся ситуацию не вмешается. И это, конечно, не было случайным. Попробуем в этом разобраться.
Бунт Ипполита
"Бунт" Ипполита, с одной стороны, основывается на "логической цепи выводов", а с другой стороны, он в полной мере отражает тот мощный процесс, который протекает в его подсознании. Не случайно в "статье" содержится описание трех снов, которые во многом раскрывают его жизненное самочувствие и, одновременно, фиксируют важнейшие импульсы, повлиявшие на это "последнее убеждение". Остановимся на них.