Пузырьков хотел было напомнить людям о цели их собрания, но вдруг совершено некстати вспомнил о том, как давным-давно, в незапамятные, почти легендарные времена мама водила его кататься на аттракционах в большой зеленый парк. Там были карусели, горки и комната страха с нелепыми пластиковыми скелетами, и еще вот такой же здоровущий оранжевый шар. На нем можно было подняться высоко-высоко над городом и, если взять с собой бинокль, даже увидеть окна своей квартиры № 22, пятый этаж, переулок Кленов, 16.
Сейчас эта старая гавань принимала других постояльцев. Пузырь жил за городом в своем особняке. Мама давно умерла, и больше никто в целом мире не называл этого обрюзгшего неприятного человека "Мишуткой".
Между тем, фальшивое солнце, сияя нарисованной улыбкой, величественно проплыло над головами людей и вплотную приблизилось к зданию Министерства.
– Лопни мои глаза! Знатное судно у нас по правому борту! – разнесся над площадью хриплый и отчего-то очень знакомый голос. – Якорь мне в печенку, если я не выпотрошу его до последнего пиастра! Джентльмены, на абордаж!
От плетеной гондолы, висящей под брюхом шара, в направлении Министерства бросили канат. Острый крюк тускло блеснул в свете пасмурного утра и вонзился в ящик кондиционера.
– Я захватил это судно, – возвестил хриплый голос, – балласт за борт!
И тут из темнеющей гондолы прямо на митингующих посыпались разноцветные воздушные шары. Удивительным дождем падали они в толпу. А люди ловили их и смеялись.
– Это же Черный Корсар! – радостно воскликнула пожилая, ярко накрашенная дама из свиты Пузыря. В ее пухлой, унизанной перстнями руке трепыхались сразу три воздушных шарика. – Ах, какой был фильм! И этот капитан – я была по уши влюблена в него!
Словно в подтверждение ее слов, на краю гондолы возникла фигура в долгополом плаще и шикарной шляпе с пером.
"Это он! – закричали в толпе. – Смотрите, совсем не состарился! А ведь говорили, что он давно умер".
– Я одержал славную победу и желаю спеть нашу старую пиратскую песню! Что скажешь, боцман? Восславим море за богатую добычу! – загремел на всю площадь Черный Корсар.
И песня тут же зазвучала, потому что слова пиратского капитана никогда не расходились с делами. Ах, что это была за песня! Яростная, веселая, живая. От нее веяло нездешним теплым морем и соленым ветром, нагретой на солнце палубой и хмельным ромом. Услышав ее, даже самый заядлый домосед захотел бы отправиться в далекое, полное опасностей путешествие.
Люди внизу принялись подпевать, легко подхватывая старый мотив. И вот уже вся площадь в едином порыве громко восклицала: "Ио-хо!"
Не пел только Пузырь. Оратор неотрывно смотрел на маленькую черноволосую женщину в легком не по сезону платье, расшитом большими красными цветами. Она стояла совсем рядом с помостом трибуны и улыбалась. Эту улыбку нельзя было спутать ни с какой другой. "Мама", – тихонько прошептал Пузырьков. Он помнил, как много лет назад нечаянно заляпал рукав этого самого платья мороженым, а мама совсем не рассердилась и принялась размазывать пятно, придавая ему форму цветка. Да вот же оно, пятно! Еще свежее. Нужно помочь отмыть.
Пузырьков принялся спускаться с трибуны. Он не видел, как постепенно изгладились, проваливаясь в себя, призрачные башни мрака, висевшие над площадью. Теперь они были совсем не страшные, точно бутафорские скелеты в старом аттракционе.
* * *
– Вставай, юнга. Мы на месте, – боцман Робертыч тронул дремлющего Птицу за плечо. Мальчик вскинулся на ноги и принялся с интересом оглядываться по сторонам. Внизу была мокрая площадь, блестящая, точно стеклянная тарелка, и черные букашки демонстрантов, скользящие по ней. Вверху – шуршало и гудело наполненное газом нутро шара-солнца.
Актер спел завершающий куплет и почти упал в гондолу, едва не перевернув хрипящий усилитель. Расторопный матрос Лихачев вовремя подхватил обессилевшего капитана.
Внезапно что-то прошелестело у самого уха актера и шлепнулось на пол гондолы. Это был бумажный самолетик. Старик протянул руку, поднял белую птаху. На крыле была надпись "Мы вас помним!" Воздухоплаватели повернулись к громаде Министерства. В багетах оконных рам белели овалы улыбающихся лиц.
"Получилось!" – пронеслось в голове у актера, и тут же свет в глазах начал меркнуть, вдруг стало невыносимо душно, очень хотелось снять шляпу и тяжелый плащ. Однако образ есть образ. Пока роль не сыграна, нужно продолжать. Он выпрямился, превозмогая боль, и взглянул на Птицу так, как мог бы гордый пиратский барон взглянуть на своего отчаянного воспитанника.
– Мы победили, юнга.
– Мрак совершенно рассеялся, – Птица удивленно смотрел на улыбающихся людей. – Ненависть превратилась в радость. Я думал, так не бывает… это… это настоящее чудо!
Он подошел к актеру, взял того за руки, сведя их вместе, и, наклонившись, прикоснулся лбом к сложенным лодочкой ладоням старика. Затем повернулся и ловко вспрыгнул на край гондолы.
– Теперь путь, как на ладони, – бледное лицо мальчишки озарила озорная улыбка. – Свистать всех наверх!
Трое мужчин и собака смотрели, как худая тонкая фигурка в серых одеждах балансирует над бездной. Мгновение Птица смотрел только на актера, потом тряхнул нечесаной шевелюрой и вдруг стремительно унесся вверх, превращаясь во что-то другое, во что-то большее.
Актер поднес руки к лицу. От ладоней пахло свежескошенной травой и цветами.
– Теперь все, – прошептал он, обращаясь к кому-то незримому. – Як вашим услугам.
Он увидел сквозь пальцы, как стремительно надвигается на него темнеющий пол гондолы. Свет померк.
* * *
Юра и злая с недосыпа девушка-оператор расположились у ног монументальной фигуры сталевара, украшающей фасад Министерства. Отсюда не только открывался отличный вид на утренний город, но также хорошо просматривалась площадь с поющими демонстрантами, оранжевая туша шара и даже гондола.
Свой текст про сумасшедшего артиста, желающего на старости лет эпатировать публику, Юра уже отговорил, и теперь они снимали виды.
– Ты посмотри, какой у них усилок допотопный! – восхищенно сипела операторша. – Обалдеть! Такие только в музеях остались. И микрофон – "эскимо". Это ж какое-то долбанное средневековье. Дичь!
– Когда дед на край корзины полез, я думал: "трындец коту Ваське, ща грохнется", – усмехнулся репортер. – Он же совсем плохой был, когда нас из квартиры выставлял. Того и гляди хвоста нарежет. А мухомор-то оказывается бодрячком! – Юра зябко поежился на холодном ветру. – Вон, шляпу какую отхватил. Пижон… Я бы тоже от такой не отказался.
– Тебе не пойдет, – усмехнулась операторша.
– Чего!?
– Фактура у тебя не та. Вот чего.
– Дура! – обиделся Тщетный. – Что ты понимаешь!
– Смотри! – прервала его напарница. – Вон кто-то опять на бортик лезет.
– Где? – Юра пристально посмотрел на гондолу. – Вон же они все, как на ладони. Тот мужик с усами в тельняшке, доходяга в спортивном костюме и наш престарелый Зорро. Трое на шаре, не считая пуделя!
– Да нет же, я про пацана в серой куртке, – операторша оторвалась от видоискателя. – Вон же он залез на край. Эй! Что за фигня!? Он что, прыгнул?!
– Нет там никакого… – начал было Юра, но тут сильный порыв ветра буквально вбил слова обратно в рот прыткого репортера. Что-то происходило вокруг. Что-то незримое, но очень важное. Ветер выл, ярился, налетал на башню, точно бойцовый петух на соперника. В этом вое и свисте трудно было различить странный мягкий шорох, словно разматывался, спадая с железного шпиля Министерства, большой шерстяной шарф.
Очередной мощный порыв ветра плеснул по маленькой лужице, образовавшейся в неровном водостоке. Холодные капли обрызгали Юре лицо, попали в глаза.
Внезапно сквозь зыбкую пелену дождевой воды репортер увидел прекрасное сияющее существо. Оно величаво взмахивало огромными пушистыми крыльями и даже не летело, а словно плыло по воздуху. Озаренный внутренним светом лик медленно обратился к застывшему человеку. Огромные мудрые глаза, в глубине которых вращались галактики и рождались звезды, на мгновение задержались, разглядывая оторопевшего Юру. Бесконечность зрачков ангела явила Тщетному всю его короткую жизнь. Просто, без утайки и прикрас. И репортеру впервые за много лет вдруг стало невыносимо стыдно.
Его крылатый визави начал медленно отдаляться, постепенно поднимаясь все выше и выше. Словно во сне, Юра наблюдал, как облитая теплым уютным светом фигура возносится над шпилем, догоняя растянувшийся над городом сияющий треугольник ангельской стаи.
Удивительные существа двигались ровно и слаженно, словно составляли единое целое. Впереди, венчая острую вершину треугольника, уверенно взмахивала крыльями большая птица.