Всего за 179 руб. Купить полную версию
"Все спокойно на Шипке…"
Все спокойно на Шипке.
Все забыты ошибки,
Не в атаку в штыки,
Не на Плевну решительным штурмом,
Не по стынущим струям реки,
Не в арктических льдах обезумевший штурман, -
Ветеран роковой,
Опаленную пулею грудь я
Подпираю пустым рукавом,
Как костыль колеса подпирает хромое орудье.
Щиплет корпий зима,
Марлей туго бульвар забинтован.
Помнишь, вьюга лепила, и ты мне сказала сама,
Что под пули идти за случайное счастье готов он.
Не щетиной в штыки,
Не на Плевну отчаянным штурмом,
Не по стынущим струям реки,
Не в арктических льдах обезумевший штурман, -
Ветеран роковой,
Самозванец-герой. Изваянье.
И Георгий болтается нищей Полярной звездой
На пустом рукаве переулка того же названья.
1923
Отрывки
•
Труба катка и в этот год
На Патриарших, как и в тот,
Державно правит общим креном.
Норвежки режут. Лед косой
По чуть изогнутым коленям
Летит свистящей полосой.
Сверкают елочные звезды,
Хрустит, ломаясь, луч звезды,
И возится нарзаном воздух
Над полем гоночной езды.
Ну что ж: на то и зимы нам
Даны, чтоб поделили со’ льдом
Мы "Гугеноты" Зимина
И "Рогоносца" Мейерхольда.
Иль в крайнем случае кино.
Иной забавы не дано.
•
…И вот Москва сплошная рана.
Иду. Еще серо́ и рано.
Бульвар. Он забинтован весь,
Как возвращающиеся с Шипки.
Весь в марле. Весь в крови. И здесь
За мной бредут мои ошибки
По розовеющим снегам.
Вот перекресток. Мимо. Рана.
Афиша. Мимо. Рана. Храм,
Где Пушкин… Мимо, мимо! Рана.
Здесь в ресторане… Рана… Там
Дом на Никитской. Рана. Мимо!
Мимозы на стекле. И дым.
И розы на щеках любимой.
И Тимирязев… Рана!.. Мимо!
Лихач и белый столб над ним!
1923
Каток
Готов! Навылет! Сорок жа́ра!
Волненье. Глупые вопросы.
Я так и знал, любовь отыщется,
Заявится на Рождестве.
Из собственного портсигара
Ворую ночью папиросы,
Боюсь окна и спички-сыщицы,
Боюсь попасться в воровстве.
Я так и знал, что жизнь нарежется,
Когда-нибудь и на кого-нибудь.
Я так и знал, что косы – косами,
А камень ляжет в должный срок.
– За мной! В атаку, конькобежцы!
Раскраивайте звезды по небу,
Пускай норвежками раскосыми
Исполосован в свист каток.
Несется каруселью обморок,
И центр меняется в лице.
Над Чистыми и Патриаршими
Фаланги шарфов взяты в плен.
– Позвольте. Я возьму вас об руку.
– Ура! Мы в огненном кольце.
– Громите фланг! Воруйте маршами
Без исключенья всех Елен.
1923
Ссора
Затвор-заслонка, пальцы пачкай.
Пожар и сажа вечно снись им.
Мы разрядили печку пачкой
Прочитанных любовных писем.
Огонь! Прицел и трубка сорок.
Труба коленом – батарея.
В разрывах пороха и сора
Мы ссорились, но не старели.
Мы ссорились, пока по трупам
Конвертов фейерверкер бегал,
Крича по книжке грубым трубам:
– Картечью! Два патрона беглых!
Пустые гильзы рвали горло,
Пустел как жизнь зарядный ящик,
И крыли пламенные жерла
Картечью карточек горящих.
1923
Известь
1.
Бывает такой непомерный убыток,
Что слово становится слепо,
И стужею слово как птица убито,
И падает слету. Как слепок.
История делает славу наощупь,
Столетьями пробуя сплавы,
Покуда не выведет толпы на площадь
К отлитому цоколю славы.
Так техник, сосуды машины пощупав,
Пускает в артерии камер
Энергию мыслей, вещей и поступков
И слов, превращаемых в мрамор.
2.
Жестокую стужу костры сторожили,
Но падала температура
На градус в минуту, сползая по жиле
Стеклянной руки реомюра.
Бульвар, пораженный до центра морозом
Деревьев артерьями, синий,
Уже не бисквитом хрустел, а склерозом,
На известь меняющим иней.
И землю морозом сковав и опутав,
Хирурги хрустальной посуды
Выкачивать начали кровь из сосудов,
Чтоб стужей наполнить сосуды.
И вынули сердце, как слизистый слепок,
И пулю, засевшую слепо,
И мозг, где орехом извилины слиты, -
Поступков и совести слепок.
3.
Я видел Ходынкой черневшую площадь
И угол портала уступом,
И ночь с перекошенным глазом. Как лошадь,
В толпу напиравшую крупом.
Кобыла, под мерзлым седлом оседая,
Храпела и двигала холкой.
И нежно топорщилась морда седая
Ресницами извести колкой.
И вспышками магния кроя с балконов
Смертельною известью лица,
В агонии красных огней и вагонов,
В лице изменялась столица.
За окнами люстры коробило тифом,
И бредили окна вокзалом,
И траур не крепом лежал, а кардифом [4]
У топок колонного зала.
4.
Дубовые дровни гремели сугробом,
И люди во тьму уходили,
Они по опилкам прошли перед гробом,
Они об одном говорили.
Один: – Я запомнил знамена у ложа
И черную флейту над пультом,
Я видел, как с глиною борется, лежа
У гроба, измученный скульптор.
Другой: – Как столетье стояла минута,
Проверенной совести проба,
Он был неподвижен, во френче, как будто
Диктующий лозунг из гроба.
И третий: – С мешками у глаз, среди зала -
Седая и руки сухие -
Жена неподвижно дежуря стояла
У тела в ногах, как Россия.
5.
Но я не пришел посмотреть и проститься.
(Минута, навеки и мимо!..)
Бывает, что стужею сердце как птица
Убито у двери любимой.
И падает сердце, легко умирая,
Стремительно, слету, навылет,
В сугроб у десятого дерева с краю
Морозом, игольчатой пылью.
Бывает, что слово становится слепо
И сил не хватает годами
Отцовского лба, как высокого склепа,
Прощаясь, коснуться губами.
Но совесть поступков не забывает
И в каменной памяти пыток,
Поступок становится слепком. Бывает -
Такой непомерный убыток!
1924
Баллада
Шел веку пятый. Мне – восьмой.
Но век перерастал.
И вот моей восьмой весной
Он шире жизни стал.
Он перерос вокзал, да так,
Что даже тот предел,
Где раньше жались шум и шлак,
Однажды поредел.
И за катушками колес,
Поверх вагонных крыш в депо,
Трубу вводивший паровоз
Был назван: "Декапот".
Так машинист его не зря
Назвал, отчаянно вися
С жестяным чайником в руке.
В нем было: копоть, капли, пот,
Шатун в кузнечном кипятке,
В пару вареная заря,
В заре – природа вся.
Но это было только фон,
А в центре фона – он.
Незабываемый вагон
Фуражек и погон.
Вагон хабаровских папах,
Видавших Ляоян,
Где пыльным порохом пропах
Маньчжурский гаолян.
Там ног обрубленных кочан,
Как саранча костляв,
Солдат мучительно качал
На желтых костылях.
Там, изувечен и горбат,
От Чемульпо до наших мест,
Герой раскачивал в набат
Георгиевский крест.
И там, где стыл на полотне
Усопший нос худым хрящом, -
Шинель прикинулась плотней
К убитому плащом.
– Так вот она, война! – И там
Прибавился в ответ
К семи известным мне цветам
Восьмой – защитный цвет.
Он был, как сопки, желт и дик,
Дождем и ветром стерт,
Вдоль стен вагонов стертый крик
Косынками сестер.
Но им окрашенный состав
Так трудно продвигался в тыл,
Что даже тормоза сустав,
Как вывихнутый, ныл,
Что даже черный кочегар
Не смел от боли уголь жечь
И корчился, как кочерга,
Засунутая в печь.
А сколько было их, как он,
У топок и кувалд,
Кто лез с масленкой под вагон,
Кто тормоза ковал!
– Так вот она, война! – Не брань,
Но славы детский лавр,
Она – котлы клепавший Брянск
И Сормов, ливший сплав.
Она – наган в упор ко рту,
Срываемый погон,
Предсмертный выстрел – Порт-Артур!
И стонущий вагон…
Но все ж весна была весной,
И я не все узнал…
Шел веку пятый. Мне – восьмой,
И век перерастал.
1925