- Спасибочки опосля говорить, дедуля, будешь, - сказал Шурка Подметкин и положил лепешки на полку.
- Дедушка! - Петька стал шарить в кармане: - Мы пороху винтовочного принесли.
Рассматривая крохотную бутылочку-пузырек, Торбеев несколько порошинок вытряхнул на стол, попробовал раздавить их пальцем.
- Добрый порошок, зарядов на восемь хватит. Вечерком, ежели полегчает, патроны заряжу.
Через несколько минут, когда переговорили о всех неотложных делах, Таня начала читать дневник. Командир Быль-Былинский записал:
"…Стал вести карту, черчу ее на крайней странице дневника. Мулеков охотно мне помогает". Таня стала переворачивать листы, чтобы разыскать карту, но Петька ее остановил:
- Не ищи. Карту вырвал Мулеков и, наверно, потерял ее или не может расшифровать. - Петька кивнул головой на дверь. - Не зря же он сюда приходил.
Таня стала читать дальше.
"Путь, пройденный по моему маршруту, оказался счастливым. Вышли в большую, еще зеленую долину. Здесь почему-то теплей, чем везде. Приказал остановиться на двухдневный отдых. Развьюченные лошади стали жадно щипать мягкую траву. Люди повеселели, чинили сeбe обувь и одежду. Одежда вызывает во мне тревогу. У многих уже видны голые локти и коленки. Но с пищей опять повезло. На привале один из бойцов увидел в долине какую-то серую точку. Она двигалась. Иногда становилась больше, иногда меньше. Я, никому не говоря, взял карабин, позвал с собой бойца Воробьева и по кустам стал подкрадываться. Огромный медведь пасся на склоне. Лапами он разрывал землю так энергично, что мелкие камушки чуть не долетали до меня. Медведь был увлечен своим делом и ничего не замечал. Вытаскивая из земли какие-то белые корешки, он ел их, громко чавкая. Я заполз за камень и, обернувшись, рукой показал бойцу Воробьеву, что буду стрелять. Он кивнул.
Я прицелился. Зверь повернулся ко мне своей огромной мордой и, видать, почуял нас, маленькие ушки прижались, шерсть на загривке встала дыбом. От выстрела, казалось, обрушились скалы. Медведь попятился, взревел и прыгнул в сторону. Меня он не увидел, и я успел выстрелить второй раз. Он прыгнул в мою сторону и на задних лапах пошел на меня. Передернув затвор, я опять выстрелил; как мне показалось, попал в голову. Он заревел и на мгновение остановился. Выстрелив четвертый раз, я бросился за дерево. Одним прыжком зверь настиг меня. Ударом лапы переломил сосну, разделявшую нас, и тут я последнюю пулю всадил ему прямо в лоб, уперев ствол в голову. От удара его лапы карабин разлетелся в щепки. Я упал, пытаясь выхватить нож. И тут между мной и медведем возник красноармеец Воробьев с наганами в обеих руках. От первого же выстрела медведь рухнул и перевернулся на спину, задрав лапы так, что я видел его запачканные глиной подошвы. Бистро я вскочил на ноги и стал себя ощупывать. Кости были целы. "А синяки, товарищ командир, сойдут", - пошутил Воробьев.
Подошли к медведю. Что за черт! Я всегда хорошо стрелял, а тут какое-то колдовство. Наклонившись к огромной разинутой пасти медведя, я двумя руками ощупал его череп. Кости были переломаны, потому что под ладонями они ходили ходуном. Позднее, когда мы сняли с него шкуру, все пять моих пуль обнаружились в голове. Какой живучестью наделила природа этого зверя. Пуля из нагана Воробьева сидела в самой середине звериного сердца.
Уставшие бойцы пировали до вечера, делали шашлыки, жарили мясо на камнях. Мулеков почему-то был угрюмым. Его я спросил, доводилось ли ему коптить мясо в таежных условиях, чтобы заготовить пищу впрок. "К сожалению, коптить не умею", - ответил он.
Вынимая документы из переметной сумки, я заметил, что лошадь моя дрожит, Я сказал об этом Мулекову, он, небрежно посмотрев на лошадь, ответил, что она напугалась медведя. Но красноармеец Величко возразил, что лошадь мою стало трясти до медведя и причина, вероятно, кроется в чем-то другом. Вечерняя заря гасла, сгущались сумерки. Слева, на низкой горе, мы услышали, как под чьими-то ногами скрипит и осыпается вниз щебень. Мы насторожились, держа наганы наготове. И вдруг раздался голос человека: "Эй, эге-е-гей! Стрелять, однахо, не надо!"
Человек! Первый человек, встретившийся нам в этой проклятой заколдованной тайге! В волнении мы вскочили на ноги и закричали охрипшими голосами. Захрустел валежник, качнулись ветки, и к огню вышел небольшой сухонький человек: "Стластвуй, люди. Моя охотник. Сетене мою звать". Я определил, что он удэгеец. Сетене, указывая пальцем на моих людей, спросил: "Экспедис?"
- Нет, не экспедиция, груз везем срочный.
- Куда, начальник?
- К Байкалу надо выйти.
Старик вдруг вскочил на ноги:
- Совсем, совсем не туда идете. Кто так покасывает?
Я указал на Мулекова.
- Твоя шибко плохо покасывает.
Я посмотрел на лохмотья, в которые был одет удэгеец.
- Сетене, - спросил я, - а ты как сюда попал, тоже заблудился?
- Один сдесь живу, совсем один. Давно ушел я с Амура. У меня все умерли с голоду. А купеза Порошин шибко плохой человек, требует: дай белка, дай соболь.
- Тайгу, Сетене, знаешь?
- Мало-мало снаю.
- Где мы сейчас находимся?
- Моя курить пудет и говорить пудет. - Он вытащил из-за пояса тонкую, сделанную из корня древовидного вереска трубку, отвязал от пояса кисет и, не торопясь, стал набивать трубку пахучим табаком. - Моя думает, люди совсем нигде не находятся.
Хворостиной он стал быстро чертить возле самого костра. Нарисовал извилистую линию. Против нее - неровный эллипс. Я сразу же понял, что это Байкал.
- Сдесь, - он ткнул хворостиной в извилистую линию, - вода, море, оке-а-ан.
- Как оно называется?
- По-русски совсем запыл.
- Охотское?
Он быстро закивал головой:
- Та-та-та, - начальник хорошо сказала.
Про себя я ужаснулся: выходит, что все время мы или кружили на месте, или шли в противоположную сторону.
- Твоя, начальник, толжна путь тержать вот так, - он прутиком провел по земле, - каждую речку пересекать.
Он повернулся к Мулекову:
- Твоя плохая провотник, совсем нигте не вела. - Сетене посмотрел на одежды бойцов. - Холодно скоро пудет, как идти пудете? - Подогнув ноги под себя, он горестно качал головой: - Снег пудет, лошадь кушать нечего пудет.
Я подал ему кусок медвежатины. Он вежливо взял, почтительно кивнул головой:
- Спасипо.
Я спросил, что он делает в тайге. Сетене ответил, что будет ставить капканы на соболя, куницу, горностая, чтобы рассчитаться с амурским купцом Порошиным.
- Может, с нами пойдешь? - спросил я его, но он замахал обеими руками, как будто отгонял комара.
- Таких денег у начальника нет, сколько нужно отдать купезе Порошину.
- Много ты ему должен?
- Мноко, ой мноко! - Он показал три пальца. - Столько зим я пуду ловить соболя, чтопы с Порошей рассчитаться.
Я смотрел на удэгейца, и совсем не мирные мысли обуревали меня. Про себя я решил: "Если охотник откажется провожать наш караван, задержу его силой. Ему от этого хуже не будет. И сделал бы это я не во имя спасения отряда и не во имя спасения себя, но во имя спасения золотой валюты республики".
- Сколько соболей ты ловишь в зиму?
- Мноко, ой мноко!
- Сколько все-таки?
- Однако, тесять.
- Три зимы, говоришь, надо на Порошина работать?
- Та-та-та, - и опять снова показал три худых пальца.
- Хорошо, мы заплатим тебе за тридцать соболей и еще раз за тридцать, пойдешь с нами?
- Я пойду, а купеза не таст потом на Амуре рыпачить и ружье, отнако, отнимет.
- Я тебе берданку дам новую и денег.
- Начальник, пертанку восьму, спасипо, больсая спасипо, а тенек не нато.
- Пойдем завтра.
- Холосо, начальник.
Я не верил в счастье! Бойцы смотрели на удэгейца, как на спасителя, спустившегося с неба. А он, поев мяса, улыбнулся и сказал:
- Моя слышал, как вы его, - он показал на медвежью шкуру, - стреляли. Его ревела: у-у-у-у.
Сетене снял свою старую котомку, вынул оттуда мягкую, уже местами облезшую козью шкуру и, отойдя от костра, расстелил ее на поляне возле сосны, что-то пробормотал про себя и лег.
Его чертеж на земле я перенес на всякий случай к себе в дневник".
Таня посмотрела на притихших ребят, на деда Торбеева и перелистнула страницу.
"Проклятый день! Опять несчастье. Погиб удэгеец Сетене. Как будто какой-то жестокий рок закрывает нам выход из тайги. Смерть неотступно преследует наш отряд.
На рассвете нас разбудил пронзительный крик Мулекова. Все вскочили на ноги. Лошади храпели. Мулеков рассказал, что в тайге раздалось какое-то хрюканье. Моя лошадь, дрожавшая с вечера, от страха вздыбила, оборвала привязь и стала метаться. Прыгнув к сосне, задними подковами ударила удэгейца. Мы бросились к нему. Голова его была разбита ударом подковы. Из ушей и рта текла кровь.
Рухнула наша надежда!
Мою лошадь мы нашли в километре от бивака. Она забилась в густой орешник и дрожала всем телом. Когда к ней попытался подойти Мулеков, она дико захрапела и вздыбила. Он едва успел увернуться от ее подков. Бойца Воробьева - подпустила без страха. "Медведь ее напугал, - сказал Мулеков, - вот и бесится, человека угробила".
У меня же сомнение стало холодить сердце. "Неужели среди нас кто-то оказался предателем?" Своими мыслями я поделился с Мулековым. По-кошачьи зевнув, он совершенно спокойно ответил, что в тайге с лошадьми такое бывает часто, от усталости ваши сомнения. Кому же охота в тайге оставаться. Меня его доводы немного успокоили.
Похоронив удэгейца, мы спешно снарядились и вышли. О том, что карту охотника я вечером перерисовал к себе в дневник, решил никому не говорить.