Сегодня, превращаясь во вчера, себя не утруждает переменой пера, бумаги, жижицы пельменной, изделия хромого бочара из гамбурга. К подержанным вещам, имеющим царапины и пятна, у времени чуть больше, вероятно, доверия, чем к свежим овощам. Смерть, скрипнув дверью, станет на паркете в посадском, молью траченом жакете.
ХI
лязг ножниц, ощущение озноба. Рок, жадный до каракуля с овцы, что брачные, что царские венцы снимает с нас. И головы особо. Прощай, юнцы, их гордые отцы, разводы, клятвы верности до гроба. Мозг чувствует, как башня небоскреба, в которой не общаются жильцы. Так пьянствуют в сиаме близнецы, где пьет один, забуревают - оба. Никто не прокричал тебе "атас!" И ты не знала "я одна, а вас...", Глуша латынью потолок и бога, увы, мари, как выговорить "много".
ХII
что делает историю? - Тела. Искусство? - Обезглавленное тело. Взять шиллера: истории влетело от шиллера. Мари, ты не ждала, что немец, закусивши удила, поднимет старое, по сути, дело: ему-то вообще какое дело, кому дала ты или не дала?
Но, может, как любая немчура, наш фридрих сам страшился топора. А во-вторых, скажу тебе, на свете ничем (вообрази это), опричь искусства, твои стати не постичь. Историю отдай елизавете.
ХIII
баран трясет кудряшками (они же - Руно), вдыхая запахи травы. Вокруг гленкорны, дугласы и иже. В тот день их речи были таковы: "ей отрубили голову. Увы." "Представьте, как рассердятся в париже." "Французы? Из-за чьей-то головы? Вот если бы ей тяпнули пониже... " "Так не мужик ведь. Вышла в неглиже." "Ну, это, как хотите, не основа... " "Бесстыдство! Как просвечивала жэ!" "Что ж, платья, может, не было иного." "Да, русским лучше; взять хоть иванова: звучит как баба в каждом падеже."
ХIV
любовь сильней разлуки, но разлука длинней любви. Чем статнее гранит, тем явственней отсутствие ланит и прочего. Плюс запаха и звука. Пусть ног тебе не вскидывать в зенит: на то и камень (это ли не мука?) Но то, что страсть, как шива шестирука, бессильна - юбку он не извинит.
Не от того, что столько утекло воды и крови (если б голубая!), Но от тоски расстегиваться врозь воздвиг бы я не камень, но стекло, мари, как воплощение гудбая и взгляда, проникающего сквозь.
ХV
не то тебя, скажу тебе, сгубило, мари, что женихи твои в бою поднять не звали плотников стропила; не "ты" и "вы", смешавшиеся в "ю"; не чьи-то симпатичные чернила; не то, что - за печатями семью елизавета англию любила сильней, чем ты шотландию свою (замечу в скобках, так оно и было); не песня та, что пела соловью испанскому ты в камере уныло. Они тебе заделали свинью за то, чему не видели конца в те времена: за красоту лица.
ХVI
тьма скрадывает, сказано, углы. Квадрат, возможно, делается шаром, и, на ночь глядя залитым пожаром, багровый лес незримому курлы беззвучно внемлет порами коры; лай сеттера, встревоженного шалым сухим листом, возносится к стожарам, смотрящим на озимые бугры.
Немногое, чем блазнилась слеза, сумело уцелеть от перехода в сень перегноя. Вечному перу из всех вещей, бросавшихся в глаза, осталось следовать за временами года, петь на-голос "унылую пору".
ХVII
то, что исторгло изумленный крик из аглицкого рта, что к мату склоняет падкий на помаду мой собственный, что отвернуть на миг филиппа от портрета лик заставило и снарядить армаду, то было - - - не могу тираду закончить - - - в общем, твой парик, упавший с головы упавшей (дурная бесконечность), он, твой суть единственный поклон, пускай не вызвал рукопашной меж зрителей, но был таков, что поднял на ноги врагов.
ХVIII
для рта, проговорившего "прощай" тебе, а не кому-нибудь, не все ли одно, какое хлебово без соли разжевывать впоследствии. Ты, чай, привычная не к доремифасоли. А, если что не так - не осерчай: язык, что крыса, копошиться в соре, выискивает что-то невзначай.