Всего за 24.95 руб. Купить полную версию
Тьмы сбиваются в мгновенья,
Звенья – в строфы стройных строк.
"Так диктует вдохновенье", -
Говорит провидец Блок.
Какая поистине блоковская звукопись, какой блоковский ритм стихотворения, подтверждающий, что Поэзия-душа тишины, поэтического Слева, бережно под собою хранящего его духовный смысл, – вот где надо искать поэтическую индивидуальность многоголосых стихов Владимира Бояринова, и в самом деле вместивших в себя непраздные эпохи России, которые пытается разорвать нынешний рваный век, – но не удаётся безбожному веку этого сделать, ибо помнит Бояринов свой духовно-исторический исток – от Гомера через "Слово о полку Игореве" к Пушкину и – к Блоку, за которым – не убитый, но физически изнемогший! – стоит великий Твардовский.
Духовной рукою Слова прикасается Владимир Бояринов к Александру Александровичу Блоку, которого любил, понимал и принимал – почти единственного из всех поэтов Серебряного века – Александр Трифонович Твардовский, и уже вторая рука Слова чувствует близкую руку Александра Трифоновича.
Всё это счастливо происходит потому, что Бояринов истинно поэт-историк, ибо всё его творчество (и наглядное тому подтверждение – книга его избранных стихов "Испытания", куда вошли стихи нескольких десятилетий) пронизано Историей души народной, коя запечатлена в народном творчестве, ставшем основой мироощущения и неповторимой поэтической индивидуальности Поэта, как в этих его стихах:
Этой ночью над равниной
Дух земли струился пряный.
И, преданьями хранимый,
Брёл с востока конь багряный.
И зануздан, и осёдлан,
Но без всадника и цели
Проходил по тихим сёлам
И подковы не звенели.
А под утро дождик капал.
Мать печалилась о сыне.
На поляне заяц плакал
Да шептались две осины.
И пусть подковы этого коня не звенели, но на всю страну звенят подковы бояриновского стиха-сказа, высекая – поначалу в мелодичной строке, – а потом уже и в душе читателей духовные искры истинного народного бытия, перекидывая этот духовный мост из нашего времени к гениальной блоковскай поэме "Двенадцать", ибо его "Красному всаднику" под силу пробиться к ней чрез наше нынешнее безвременье.
Удивительные – почти сакральные, мистические! – случаются в поэзии совпадения: великий Блок, говоря о своей второй книге стихов "Нечаянная радость", писал: "Нечаянная радость" – это мой образ грядущего мира. В семи разделах я раскрываю семь стран мой книги".
В семи разделах книги "Испытания", как Александр Блок, раскрывает перед читателями семь стран своей книги и тончайший лирик современности Владимир Бояринов.
Как-то патриарх отечественной культуры академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв сказал: "Если книга не породила у вас ни одной самостоятельной мысли, значит, она напрасно прочитана (кроме справочников, но они не читаются подряд)". По счастью, это не относится к "Испытаниям", что же касается Лихачёва, то он сказал и более существенное: "Читать и перечитывать! Если при перечитывании книга позволяет открыть в ней нечто новое, значит, это полезная книга".
Это что-то новое я нахожу, перечитывая "Испытания", особенно те разделы книги, где опубликована любовная лирика, – и тут он рядом с Блоком, ибо Владимир Бояринов словно вторит вослед Блоку о своей Прекрасной Даме – "любимая моя, святая", обращаясь к ней на "ты".
И только однажды, в седьмом – сакральном – разделе книги, как бы возвращая время вспять, к началу всего, что зовётся Любовью и выше чего на Земле ничего нет, он по-блоковски называет любимую на "Вы" с большой буквы:
Я понял – некуда спешить
Среди всеобщего разлада,
Я не хотел Вас рассмешить,
Любимая. Так мне и надо!
Глотаю слёзы и молчу.
Моей печали не умерить.
Я не могу и не хочу
Обидеть Вас и разуверить.
Если вспомнить, что первую книгу стихов "Стихи о Прекрасной Даме" Блок издал в 1904 году, тоже в период "общего разлада", то появляется опять же почти мистическая закономерность: высокое "Вы" к любимой – это и на самом деле единственное, что удерживает на Земле Поэта и что даёт ему силы до тех дней, "Когда до звёзд взовьётся вьюга", за коей таится уже не блоковская "Снежная маска", а непостижимая тайна.
Владимир Бояринов, как уже говорилось выше, Мастер ритмического разнообразия: иногда его строка (как бывало у Маяковского) состоит из одной строки-рифмы, и она несёт основную нагрузку всей строфы, посему я бы назвал Владимира Бояринова ангелом Дымковым русской ритмики по имен главного героя великой "Пирамиды" Леонида Максимовича Леонова, – ему, ангелу Дымкову ничего не стоит творить на Земле любые чудеса.
Так написано стихотворение Владимира Бояринова "Имя твоё":
Даже быльё
Станет травой,
Станет рябиной.
Имя твоё -
Вздох вековой.
Зов лебединый.
Где ты была -
Знал ли Боян,
Вещий к тому же?
Слышал – ушла
Днесь на древлян
С местью за мужа.
Врёт вороньё,
Будто таю
Верное средство.
Имя твоё
Я отдаю
Дочке в наследство.
Вьётся быльё
В наше окно.
Гаснет рябина.
Имя твоё
В мире – одно
И триедино.
История Древней Руси – на ладони этого стихотворения-сказания.
Беспокойный ум Поэта, которому до всего есть дело, приводит к тому, что в его лирике появляются вселенские мотивы, коих не обошёл ни один выдающийся Мастер подлинной Поэзии – от Гавриила Державина до Александра Блока и Леонида Мартынова:
То не атомная бочка
За околицей гудит…
Как рванёт однажды точка -
Так Вселенную родит,
– пишет Владимир Бояринов о Большом взрыве, родившем нашу Вселенную.
Но его интересует и микроуровень, о чём блестяще сказано в стихотворении "Разорванный атом", который "надвое" разорвал себя, чтобы "вонзиться осколком" в
Поэта, – за этой развёрнутой бояриновской метафорой стоят знания современной физики, – вот и выходит, что чистый лирик двадцать первого века, весь выросший из мифов, легенд и сказок (их так любил Александр Сергеевич Пушкин!) становится физиком Слова, и тот давнишний спор между физиками и лириками он напрочь отверг, поскольку интуицией Поэта понимает, насколько спор тот был беспочвен и непродуктивен.
У Поэта, как и у учёного, утверждает в "Испытаниях" Владимир Бояринов, одна общая почва, – почва познания мира, будь то мир человеческой души или мир атома, который сам – Вселенная, едва ещё приоткрывшая самую щёлочку в окно своей тайны.
А что же Александр Блок?
Может, он забыт после Прекрасной Дамы самого Владимира Бояринова?
По счастью нет, о чём говорят все разделы "Испытаний", по которым идут, то озаряя безмерной радостью, то наполняясь бесконечным чувством тоски, стихи о любви.
Непохожесть Владимира Бояринова как Поэта на своих собратьев по перу кроется, прежде всего, в непохожести его души, которая (у истинного Поэта она всегда одинока, как было с Пушкиным, Блоком, Есениным и Твардовским) сама диктует нужное Слово, – точно выдыхая его из своих, ещё никем не обнаруженных, лёгких, как это произошло в великолепном заглавном стихотворении "Испытаний":
Уводила дорога меня,
Над седыми холмами пылила.
На исходе четвёртого дня
Мне открылась земля, как былина.
Ни огня и ни звука вдали,
Только степи ковыльного ситца,
И тогда я у древней земли
В добрый час на ночлег попросился.
Уводила меня не мечта,
Приютила не чья-то забота.
Да простят меня эти места,
Если я потревожил кого-то.
Птица вскинулась, кинулась прочь,
Схоронилась в траве, как подранок.
Я услышал в степи в эту ночь
Скрип тележный и плач полонянок.
Уже в этом запеве книги Владимир Бояринов – поэт-историк: ключевые фразы в этом великолепном стихотворении – былины, тележный скрип, плач полонянок – соединяют собою все прошедшие времена России – от нынешних до времён мифов и легенд, то есть до былинного эпоса народа, и в плаче полонянок слышится уже не мифический плач русских женщин во время половецких набегов, а угадывается плач самой Ярославны на крепостной стене Путивля, которая обращалась к силам природы спасти ей мужа князя Игоря, находящегося в половецком плену.
Чтобы по-настоящему осмыслить лирику Владимира Бояринова, его творческое "Я", хочу привести стихотворение, завершающее "Испытания", как духовный венец всей книги:
Падали снежки,
Перепалывали,
Мужики мешки
Перекладывали.
Три сынка
С отцом.
Три мешка
С овсом.
На салазки -
Три мешка.
Три побаски,
Три смешка.