Всего за 230 руб. Купить полную версию
В манифесте Ивана Голля много общего с бретоновским видением искусства. Пальму первенства в творческой реализации сюрреалистской концепции он, как и Бретон, отдает Гийому Аполлинеру. Подобно Бретону, Голль считал образ "пробным камнем хорошей поэзии". "Быстрота ассоциаций в промежутке между первым впечатлением и окончательным его выражением определяет качество образа… – писал Голль. – Самые прекрасные образы – те, что самым прямым и быстрым путем соединяют элементы действительности, далеко отстоящие друг от друга". "Искусство получает жизнь и человеческую природу, – продолжает он. – Сюрреализму как выражению нашей эпохи свойственны характеризующие ее симптомы. Он выражает себя непосредственно, интенсивно, он отвергает средства, опирающиеся на абстрактные понятия из вторых рук: логику, эстетику, грамматические эффекты, игру слов". Расхождения же между Бретоном и Голлем касались прежде всего степени влияния на них фрейдовского учения: если Бретон в этом смысле шел едва ли не дальше самого Фрейда, то для Голля психоанализ в искусстве был неприемлем: "Как будто учение Фрейда возможно перенести в мир поэзии! Не называется ли это перепутать психиатрию с искусством?"
Соединение несоединимого имеет место и в живописи: растекаются, как тесто, металлические корпусы часов и туловища людей, теряют опору каменные плиты и здания, женский торс переходит в изображение хищного зверя и т. д. Кризис сознания, абсурдность жестокой действительности, неумолимость обстоятельств, катастрофичность событий – все эти и подобные им ощущения воплощались в живописных полотнах сюрреалистов (С. Дали, И. Танги, Ф. Пикабиа, П. Челищев, Х. Миро и др.). К эстетике сюрреализма обращались также деятели кино (Л. Бунюэль, Ж. Кокто), театра (А. Арто) и других видов искусства.
Просуществовало направление сюрреализма до конца 1930-х годов, оставив след в искусстве Франции, Бельгии, Германии, Чехословакии, Югославии, ряда латиноамериканских и других стран.
Являясь своеобразным продолжением символизма (творчества А. Рембо, Лотреамона и др.) и дадаизма, сюрреализм, в свою очередь, повлиял на такие литературные явления 2-й половины XX в., как "новый роман", театр абсурда и др.
Школа "потока сознания"
Понятие "поток сознания" (англ. "Stream of consciousness") было введено в обращение известным американским философом и психологом Уильямом Джеймсом. В 11-м разделе своей книги "Основы психологии" (1874–1890) ученый утверждал: "Сознание никогда не рисуется самому себе раздробленным на куски. Выражения типа "цепь" или "ряд" не рисуют сознание так, как оно представляется самому себе. В нем нет ничего, что могло бы связываться, – оно течет… Метафора "река" или "поток" всегда более естественно рисует сознание. Поэтому позвольте нам в дальнейшем, говоря о нем, называть его "потоком мысли", "потоком сознания", "потоком субьективной жизни"".
Суждения У. Джеймса были восприняты писателями разных стран: Джеймсом Джойсом, Вирджинией Вулф (Англия), Марселем Прустом (Франция), Уильямом Фолкнером, Гертрудой Стайн (США), Альфредом Дёблином (Германия) и др. Особенно заметное развитие школы "потока сознания" приходится на 20-30-е годы XX в.
В литературоведении различают "поток сознания" как отдельный художественный прием в ряду других приемов и как литературную жанровую форму (в таких случаях говорят: роман "потока сознания").
Как художественный прием "поток сознания" довольно часто отождествляется с внутренним монологом, который использовался еще в литературе XIX в.; впервые же упоминается, по мнению американских исследователей, в романе А. Дюма "Двадцать лет спустя", а в русской литературе – в рецензии Н.Г. Чернышевского на произведения Л. Толстого "Детство и отрочество" и "Военные рассказы" ("Современник", 1856, № 12). Внутренний монолог используется Стендалем, Л. Толстым, Ф.М. Достоевским, Э. Хемингуэем, Т. Драйзером, О. Хаксли, Г. Грассом и многими другими авторами XIX–XX вв.
"Поток сознания" – в отличие от внутреннего монолога с его логичностью, последовательностью, причинно-следственными связями – характеризуется такими чертами, как обрывистость мысли, временные напластования и сдвиги, тенденция к алогичности, субъективность, отсутствие заданности, сознательная ненаправленность. Мысли, ассоциации, впечатления, воспоминания как бы перебивают друг друга, соединяются по принципу случайности и ненарочности, как это и происходит с сознанием и подсознанием в естественной жизни человека. Близки к "потоку сознания" и приемы "внутреннего анализа" (похож на внутренний монолог, однако отмечен алогичностью), "сенсорного впечатления" (предусматривает обрывистость не только мыслей, фраз, но и отдельных слов), диссонанса и др. Под техникой "потока сознания" обычно понимают совокупность всех этих приемов.
Вспомним эпизод из романа Альфреда Дёблина "Берлин, Александерплац" (1929), когда полиция вместе с замешанным в убийстве Мицци персонажем ищет труп несчастной; в потоке сознания этого героя, жестянщика Карла, все переплелось и перепуталось: "Едут знакомой дорогой. Хорошо ехать. А еще лучше бы выпрыгнуть из машины. Да где там! Сволочи, руки связали, ничего не поделаешь. И шпалеры у них при себе. Так что ничего не поделаешь, как ни крути. Едут, шоссе летит навстречу. Мицци, ты мне всех милей, дарю тебе сто двадцать дней… Сядь ко мне на колени. Какая славная была девушка, а этот негодяй, этот Рейнхольд, по трупам шагает. Ну погоди же! Вспомнишь Мицци… Вот откушу тебе язык… Как она целоваться-то умела! Шофер тогда еще спрашивал, куда ехать: направо или налево? Я и говорю – все равно куда! Милая ты моя, милая девушка…"
Или еще один из множества эпизодов, на этот раз с участием главного героя Франца Биберкопфа: "Смотрит – два снимка рядом. Что это? Франц похолодел весь. Это же – я. Но почему же я здесь, из-за дела на Штралауерштрассе? Ужас какой, это же я, а рядом – Рейнхольд, а сверху – заголовок: "Убийство в Фрейенваль-де…" Мицци! А это кто же? Я?.. Тише, мыши, кот на крыше… Да что ж это?" (роман цитируется в переводе Г. Зуккау).
"Прием и техника потока сознания имели у разных писателей разное содержание и смысл… – пишет Н.С. Павлова (справедливо заметившая, что имеющийся перевод не дает полного представления о повествовательной технике Дёблина, в том числе о его потоке сознания). – Для Дёблина в потоке сознания скрыта своя актуальность. Специфически дёблиновский смысл этой техники сводится к возможности показать трение внутреннего и внешнего пластов действительности, т. е. все то же внедрение (bohren) жизни в сознание человека" (1, 123). Не случайно Дёблина применительно к его собственному творческому методу решительно не устраивало слово "описывать". "В романе следует наслаивать, скапливать, перекатывать, толкать" (schichten, häufen, wälzen, schieben) (2, 447).
Иногда прием "потока сознания" используется как универсальное средство изображения действительности, единственно возможное для передачи психически-психологической жизни персонажа. В этом случае говорят уже о жанровой форме – о романе "потока сознания". В отличие от романа традиционного, он, по мнению американского литературоведа М. Фридмана, "течет безостановочно, легко, работая спонтанно, с реминисценциями и предчувствиями", внимательно относясь к сознанию и подсознанию персонажа.
Классическими образцами романа "потока сознания" считаются романы Дж. Джойса "Улисс" (1922) и "Поминки по Финнегану" (1939), У. Фолкнера "Шум и ярость" (1929). Большое место занимает "поток сознания" в многотомном романе М. Пруста "В поисках утраченного времени", над которым писатель работал с 1905 по 1922 г.; однако здесь ассоциативное повествование ближе к внутреннему монологу, в большей степени (за некоторым исключением) логично, к тому же, как и у А. Дёблина, в романе М. Пруста дают о себе знать и другие художественные направления, прежде всего импрессионизм и реализм (у Дёблина – натурализм, реализм, символизм, экспрессионизм, футуризм, а также "эпический театр" Б. Брехта и др.).
Как прием "поток сознания" используется и в собственно реалистической литературе, и в авангардистской, например, в "психологическом" ответвлении такого направления, как "новый роман".