Сам он, проглотив лишь пару кусочков самого нежирного тунца и запив водой, двигался, насколько позволяла цепь, легко и быстро.
Одним он советовал немедленно пройти к отхожей бочке, предусмотрительно поставленной перекупщиком в каждом углу, и расстаться с едой, заложив в рот два пальца.
Другие, в том числе и Эвбулид, сами стремглав неслись к бочкам, схватившись обеими руками за живот.
На другой день спустившиеся в трюм рабы вынесли зловонные бочки, заменили их на чистые, внесли несколько тазов с вареной рыбой.
Теперь каждый ел столько, сколько хотел.
- А мне даже нравится такое рабство! - икнув, блаженно вздохнул бывший ремесленник из греческой Беотии. - Такого обилия рыбы и пусть даже самого дешевого вина я не видел в своем доме по самым большим праздникам!
- Подожди! - усмехнулся пожилой гребец. - Нас еще будут по два раза на день расковывать и выводить на палубу!
- Неужели и среди торговцев рабами можно встретить людей? - слабо удивился Эвбулид.
- Людей?! - насмешливо переспросил гребец. - Да этот перекупщик, как и все торговцы живым товаром, старается только ради себя! Кому нужны изможденные, раненые, да еще и подслеповатые рабы?! Нет, теперь он будет поить и кормить нас, словно баранов перед жертвоприношением!
- Уверен, он еще погоняет свою триеру по волнам, чтобы мы приобрели товарный вид, и получит по мине за каждую затраченную на нас драхму! - подтвердил бывший кузнец - вольноотпущенник.
И он не ошибся.
Вместо того чтобы за два дня добраться до ближайшего острова с невольничьим рынком, перекупщик, то и дело меняя курс, еще - несколько суток лавировал в Эгейском море, откармливая дармовой рыбой, выгуливая на палубе своих рабов и залечивая им раны.
Наконец увидев, что большинство из них окрепли, пополнели, а лица некоторых даже залоснились от сытости, дал рулевому приказ брать курс на остров Хиос.
3. Остров Хиос
Разумеется, Эвбулид не мог знать этого, и новый разворот судна, от которого попадали на пол стоявшие рабы, воспринял как десятки прежних поворотов, не догадываясь, что именно он уже разделил всю его дальнейшую судьбу на две половины: жизнь свободного человека и жизнь раба.
Не обращая внимания на усилившийся топот ног на палубе, он по–прежнему вполголоса беседовал с Сосием и другими вольноотпущенниками. Строил планы, как выкупиться из неволи, не представляя еще, как это удастся сделать ему, не приученному ни к какому труду, не знающему ни одного ремесла.
Утешало его лишь одно: что и кузнец Сосий, прежде чем стать известным кузнецом и выкупиться из рабства, тоже был ничего не умеющим подмастерьем.
Эвбулид был уверен, что жажда свободы поможет ему освободиться от этих оков, увидеть Гедиту, детей и еще пройти по таким бесконечно далеким теперь улочкам Афин…
- И потом, разве обязательно мне быть кузнецом или горшечником? - вслух делился он внезапной надеждой с Сосием. - Ведь я могу стать скрибой, переписчиком книг, наконец, грамматиком! Я буду писать так старательно и быстро, что почернеют пальцы, перепишу книг больше, чем все остальные рабы, воспитаю своему… хозяину прекрасного сына! И он в благодарность за это даст мне свободу!
- Это было бы очень хорошо и справедливо! - не глядя в глаза Эвбулиду, соглашался старый кузнец, умалчивая о том, что еще предстояло узнать и испытать этому горящему надеждой эллину. Кому как не ему, Сосию, было знать, что желание раба для его хозяина - это мышь в пустом чулане: будет сидеть молча - не заметит, а пикнет - убьет, и что нет в мире более невозможной вещи, чем благодарность господина в виде свободы.
На рассвете следующего дня триера причалила к просыпающейся гавани зеленого холмистого острова.
Привычно скрипнула решетка. Спустившиеся кузнецы заменили тяжелые оковы легкими, но не менее прочными кандалами и наручниками. Позванивая ими, зябко ежась от утренней прохлады, пленники потянулись по ступенькам наверх.
Радуясь новой прогулке, Эвбулид поднялся за ними на палубу и замер пораженный, увидев вместо бескрайнего морского горизонта гавань с полутора десятками стоявших в ней кораблей.
- Родос? Крит? Делос? - гадали невольники, разглядывая дома и мощеную дорогу, круто уходящую вверх, на густо застроенный холм.
- Хиос! - уверенно ответил Аристарх и показал рукой куда–то за макушки городских храмов. - Здесь прекрасная библиотека…
- И родина Гомера! - пробормотал кто–то из греков, уныло осматривая остров, где, по преданию, был похоронен великий поэт.
Из–под навеса появился озабоченный перекупщик. Увидев его, надсмотрщики защелкали бичами и погнали пленников к спущенному трапу.
Эвбулид на мгновение замешкался, и тут же плеть обожгла его спину. Удар был не сильным - за порчу спины предназначенного к продаже раба надсмотрщику самому бы досталось от господина. Но на Эвбулида никто, никогда, кроме отца и матери в детстве и расплатившихся за это своими жизнями пунов, не поднимал еще руку.
Вскрикнув от гнева, он рванулся к надсмотрщику, но Аристарх неожиданно сильной для его худощавого вида рукой удержал его.
- С ума сошел? - набросился он на Эвбулида. - Что ты этим докажешь?
- Привыкай, эллин, к ласкам своей новой жены! - ухмыляясь, покрутил плетью надсмотрщик. - Иначе у нового господина тебе не прожить и дня!
Когда последний невольник сошел на выложенную гладкими плитами площадь гавани, надсмотрщики, щелкая бичами, привязали их попарно друг к другу и длинной вереницей повели по дороге, ведущей на холм.
Перекупщик шел сзади. То и дело он останавливался и охотно отвечал заговаривавшим с ним прохожим, что таких крепких и ценных рабов давно уже не привозили на священную землю Хиоса.
Вскоре показался и сам хиосский рынок, местная агора, с храмами, общественными зданиями и многоголосой толпой продавцов и покупателей.
Как и в родных Эвбулиду Афинах, здесь слышались зазывные голоса:
- Колбасы! Горячие колбасы!
- Мегарский лук! Злой мегарский лук!!
- Баранки! Баранки!
- Масло! Кто забыл купить масло?!
Так же отчаянно спорили за каждые полобола торговцы мясом и дичью с бедно одетыми покупателями. Разница была лишь в том, что на этот раз между Эвбулидом и агорой была небольшая, с широкими щелями изгородь и веревка, которой он был привязан к идущему в паре с ним Ладу.
Дорога вывела их к огромной площади, тоже битком забитой народом. Здесь никто не носил своих товаров, никто не торговался, но спорили не меньше, чем на соседнем рынке.
В центре площади возвышался высокий помост, на котором стояли глашатаи и агораномы. Здесь торговали рабами.
Торг еще, судя по всему, не начался. Покупатели смолкли, вытягивая шею и разглядывая подведенную партию новых рабов.
Стоящие на "камне продажи" рыночные надзиратели–агораномы бегло взглянули на пленников "Горгоны" и "Талии". Глашатаи осмотрели их куда внимательнее, словно прикидывая, сколько им запрашивать с перекупщика за восхваление этой партии.
Неожиданная мысль, что среди покупателей мог находиться знающий его афинский купец или приехавший по делам на Хиос приятель, озарила Эвбулида.
С трудом сдерживая волнение, он начал по сторонам. Внимательно разглядывая пестро одетых хиосцев, споткнулся и ударился о спину идущего впереди Сосия.
В толпе засмеялись. Раздались возмущенные окрики, что рабы этой партии так слабы, что их даже ноги не держат. Эти слова долетели до ушей как глашатаев, так и перекупщика.
Глашатаи красноречиво переглянулись, подмигивая друг другу. Перекупщик что–то сердито крикнул надсмотрщику, и на спину Эвбулида обрушился по–настоящему сильный удар. Вскрикнув от неожиданности, он выгнулся от боли и сделал шаг в сторону, порываясь отомстить обидчику, а там - будь что будет! К счастью, Лад без труда натянул веревку и удержал его.
- Не время! - коротко бросил он, обводя сузившимися глазами надсмотрщика, перекупщика и толпу покупателей.
- Потерпи - мы еще отомстим всем этим. И убежим.
Слова сколота отрезвляюще подействовали на Эвбулида. Он окончательно успокоился, обмяк и равнодушно снес все насмешки надсмотрщика, выделившего его из остальных пленников.
Дорога привела их в небольшой загон, где уже ожидали начала торга несколько партий прибывших раньше рабов.
Эвбулид покорно принял из рук своего обидчика ведро с разведенным в воде мелом, поданное с язвительной ухмылкой, и глухо спросил:
- А что я теперь должен делать?
- То же, что и все остальные! - усмехнулся надсмотрщик, показывая на Сосия и гребцов, которые привычно обмазывали себе ноги до самых колен белой краской.
- Зачем? - удивился Эвбулид.
- Для красоты! - буркнул надсмотрщик и взревел, пиная ведро так, что краска сама брызнула на ноги Эвбулида: - И затем, эллин, что это означает, что ты предназначен для продажи!
"Для продажи!" - вздрогнул, словно от удара плетью, Эвбулид. Пораженный этой мыслью, он машинально опустил руку в ведро и провел побелкой по одной ноге, затем - по другой.
- Живее, эллин! - заторопил Эвбулида надсмотрщик. Потеряв терпение, он схватил ведро и вылил всю белую воду с мелом на ноги грека. - Вот так! Это тебе не афинская сомата, где однажды твои земляки заставили меня проделать тоже самое!
"Лучше бы пираты сразу зарубили меня! - не слушая надсмотрщика, бессильно опустился на землю Эвбулид. - Или их "Горгона" утонула во время шторма, чем сносить такие унижения и позор. О, боги! Чем я прогневил вас, что вы заставляете меня так страдать?.."
Между тем торг уже начался.
Агораномы увели из загона партию привезенных рабов. Вскоре из–за изгороди, отделявшей Эвбулида от "камня продажи", послышались громкие крики глашатаев: