Болгарин Игорь Яковлевич - Расстрельное время стр 5.

- Вячеслав Рудольфович по дивизиям разогнал. Как с Харькова приехали, так и разогнал. А меня за сторожа оставили.

- Ну, зачем же так уничижительно: за сторожа, - укорил его Гольдман. - Ты - караульный или часовой. Это уж как тебе больше нравится.

- Это когда в боевой обстановке. Или на складе при оружии, - не согласился Семенович.

- А Вячеслав Рудольфович где?

- Утром в Каховку отправился. Видать, там, в штабу фронта, и заночевал.

- И что, никого нет?

- Андрей Степанович Кириллов позавчерась приехал. И скажи, какая комедия приключилась. Его не предупредили, что ихнюю группу-то распустили. Он идет к себе в кабинет, а там - Самохвалов из разведки. Спрашивает: "Вам кого?" Андрей Степанович не растерялся. "Мне бы, говорит, Кириллова". А Самохвалов ему: "Не знаю такого". Тогда Андрей Степанович и говорит: "Давайте знакомиться. Я и есть Кириллов", - и часовой зашелся от смеха.

- Ну, хоть кто-нибудь здесь остался? - вмешался в разговор Кольцов.

- А то как же - человек пять. И Кириллов здесь.

- Где он?

- А где ему быть? Тут, в штабу. И ещё Самохвалов и Приходько.

Но Кольцов уже не слушал часового. Он торопливо поднялся по ступенькам, вошел в сумеречный, освещенный одним копотным каганцом, коридор. Следом за ним вошли Гольдман, Бушкин и все остальные - переговариваясь, шаркали ногами.

- А ну, тихо! - попросил Кольцов.

Наступила тишина. Кольцов надеялся, что с какой-нибудь комнаты донесутся голоса здешних обитателей. Но нигде ни звука.

- Спят, что ли? - удивился Кольцов и изо всей силы прокричал: - Кириллов! Андрей Степанович!

Долго никто не отзывался. Потом в глубине коридора звякнула щеколда, проскрипела дверь, и вдали в черноте коридора повисла лампа. Она какое-то время повисела на одном и том же месте, а затем поплыла по коридору. По мере ее приближения стало проявляться лицо человека, несущего лампу. Кольцов узнал Кириллова и двинулся ему навстречу.

- Погоди малость, - попросил его Кириллов.

После чего он сделал шаг в сторону и там, скрываемая сумерками, под самой стеной, завиднелась какая-то тумбочка. Кириллов осторожно поставил на нее лампу и лишь после этого обернулся к Кольцову, неуклюже, по-медвежьи заключил его в объятия.

- Здравствуй, Павел Андреевич! Здравствуй, Паша! - от души тиская Кольцова, приговаривал он. - Не так давно виделись, а заскучал о тебе, как зимою о лете! И Вячеслав Рудольфович интересовался, всё расспрашивал меня про засаду. Кому-то даже велел связаться с Харьковом. Там сказали, что ты выехал.

- Он что, тоже меня ждет? - улыбнулся Кольцов.

- Похоже, ждет. Видать, какие-то виды на тебя имеет, - сказал Кириллов.

- Но ты-то знаешь?

- Нет… Лучше, пусть он сам тебе все расскажет.

Потом в коридоре появилось ещё несколько ламп, их вынесли разбуженные гомоном, ночевавшие в штабе особисты. Стало шумно и весело. Сослуживцы узнавали друг друга, иные подолгу не виделись и с удовольствием выспрашивали друг у друга новости.

- Носков? Гриша?

- Ты, Дымченко? Чертяка рыжая!

- Моя копия.

- А Власенко с вами?

- Помер Власенко. В госпитале, в Катеринославе.

- Жалко Федора.

- Типун тебе на язык! То Василий помер, его однофамилец. Писарь из хозроты.

- Лучше б Федька. А Васька, он безобидный. А буквочки як выписывал! Як все равно в книжке.

И уже спорили, кому бы лучше помереть. И ругались. И весело смеялись.

Постепенно "местные" разобрали вновь прибывших по своим комнатам. Унесли лампы. В коридоре вновь наступили сумерки. В нем еще какое-то время оставались Кириллов и обступившие его Кольцов, Гольдман и Тимофей Бушкин.

Бушкин, человек не унывающий, разбитной и острый на язык, за время пути будто потерялся. Своими рассказами о Париже он потешал жихаревских, и оттого веселился сам. А войти в контакт с особистами у него не получалось. Они не очень шли на разговоры с чужим для них человеком и строго блюли свою обособленность.

Бушкин несколько раз пытался завести с ними разговор о Париже и Парижской коммуне, но осторожные особисты принимали его рассказы за бахвальство и чистую выдумку, и в душевные разговоры не вступали. И он стал больше придерживаться Кольцова и Гольдмана, но и они, запятые своими заботами, уделяли Бушкину мало времени. Это его обижало, и он уже даже пожалел, что в свое время не послушал совета Кольцова, и не вернулся обратно на бронепоезд Троцкого.

Особисты и Бушкин покинули коридор, и следом за Кирилловым вошли в большую и почти пустую комнату.

- Мой кабинет, - пояснил Кириллов. - Вчера занял…

Кольцов удивленно оглядел помещение - обстановка была до крайности аскетической. Вместо письменного посреди комнаты стоял большой обеденный стол с телефоном и барское кресло, предназначавшееся хозяину, с другой стороны - два табурета для посетителей. В дальнем углу стояла железная кровать, застланная домотканым крестьянским рядном. И все!

- Интересно, кому он прежде принадлежал? - спросил Кольцов.

- Разве не помните? Здесь вас отчитывала Землячка после гибели Греця, - напомнил Кириллов. - Здесь заседала "тройка" во главе с Розалией Самойловной.

- Это когда она настаивала на вынесении мне смертного приговора? Очень обозлилась, что у нее тогда ничего не получилось. А кабинет не помню, - Кольцов еще раз внимательно огляделся вокруг, спросил у Кириллова: - Это ты за день так успел его опустошить?

- Нет. Все осталось, как было при ней. Она только собрала со стола свои бумаги и ушла. Десять секунд на сборы.

- Аскетическая женщина, - покачал головой Кольцов.

- Она - не женщина, - не согласился Гольдман. - Я ее давно знаю. Она из особой породы людей, выведенных революцией. У неё никогда не будет детей, потому что она не знает, зачем они нужны и откуда они берутся.

Затем Кириллов с Бушкиным сходили в каптерку и принесли оттуда все, что там нашли: брезентовые покрывала, конские попоны, лоскутные одеяла, два ватных ма траса. Все это постелили в углу рядом с железной кроватью. Кириллов сказал:

- Здесь, на полу, ляжем мы втроем. А ты, Паша, - на кровати Розалии Самойловны. - И, немного помолчав, добавил: - Утром расскажешь, какие сны тебе на её кровати приснились.

- Нет уж! Я - на полу! - запротестовал Кольцов.

- Ты не спорь, Паша! - насупился Кириллов. - Ты ведь еще не знаешь, с кем споришь. Правобережная группа войск больше не существует. Но я не остался без работы. Со вчерашнего дня я - заместитель Менжинского и возглавлю контрразведку. И так получается, что ты на данный момент являешься прямым моим подчиненным, и возражать мне не имеешь никакого права.

- Ну а если по-человечески? - не унимался Кольцов.

- И по-человечески тоже. Будешь спать, где велел. Имей в виду, я жутко строгий начальник, - Кириллов сделал свирепое лицо. - Еще не раз пожалеешь, что попал под мое начало.

- Спасибо, что прояснил мое будущее, - улыбнулся Кольцов. - А теперь - серьезно! Вы ведь разговаривали с Менжинским обо мне. И, стало быть, ты что-то знаешь…

- Немного. Он спрашивал, что я знаю о твоем пребывании в плену у Нестора Махно. Я честно сказал, что почти ничего… Как-то не привелось с тобой об этом поговорить.

- Ты думаешь, это как-то связано с моей новой командировкой?

- Не знаю, Паша. Всего лишь предполагаю…

- Ну и поделись.

- Не могу. Это в конце концов не этично. Менжинский ничего не поручал мне. Он сам тебе всё расскажет. А может, и нет, если у него уже нашлась для этой командировки другая кандидатура.

- Жестокий ты человек, Андрей Степанович. Думал, высплюсь от души. Да какой теперь сон? Всю ночь буду гадать, что за командировка? - укорил Кириллова Кольцов.

- А ты не особенно ломай голову, - посоветовал Кириллов. - Обычная поездка в войска. Не лучше и не хуже других наших поездок. Ну, может, с некоторой изюминкой…

- Ага! Значит, знаешь.

- Повторяю для тупых: предполагаю.

- Ну, ладно! Если "с изюминкой" - тогда успокоил. Будем спать!