- Здесь! - поднял руку смоленский подсумок, широкоплечий пан со светло-рыжей шевелюрой, коротко стриженной на затылке и висках. Обухович кивнул, даже не поднимая глаз на Униховского.
- Вы занимаете позицию от Малого Вала до Молоховских ворот через Мохоную башню. Вам в подчинение отряжается девяносто три человека из обывателей. Вопросы есть?
- Нет, пан воевода. Все ясно.
- Земской писарь Александр Парчевский!
- Здесь!
- От Молоховских ворот до Козодавловской башни через Малую четырехугольную. Восемьдесят шесть человек. Так… Городской судья Альбрехт Голимонт.
- Присутствует.
- От Козодавловской башни до Тувинской через Донец. Сто десять человек.
- От Тувинской башни до Копытинских ворот через Бублейку у нас кватермейстер смоленский городской писарь Казимир Друцкой-Соколинский. Здесь?
- Здесь!
- Ему вверяется восемьдесят человек.
- Прошу пробачення! - извинился земской писарь Парчевский, до этого задумчиво дергавший свой длинный ус. - Я вот в толк не возьму, почему мне восемьдесят шесть человек, пану Друцкому-Соколинскому еще меньше, а на такой же участок уважаемому судье Голимонту аж сто с гаком человек?
- Верно! - поддержал товарища Друцкой-Соколинский. - Почему мне на тридцать человек меньше? Там же расстояние стены одинаковое.
- Не одинаковое! - сухо обрубил Обухович, бросив сердитый взгляд на Парчевского. - И пушек меньше.
Хотя на самом деле воевода выделял больше людей судье вовсе не поэтому: он знал о скандальном нраве Голимонта, о том, как тот выискивает любые зацепки, лишь бы лишний раз ткнуть воеводу носом в его якобы непрофессионализм. Похоже, судья уж чересчур сильно вошел в роль гнобителя Обуховича еще с момента, когда местная власть во главе с Вяжевичем и Храповицким вела против него необъявленную войну. Обухович, пусть и бросил сердитый взгляд на Парчевского, злился больше на себя, что смалодушничал, не нашел управы на капризного Голимонта, выделил ему больше людей в ущерб другим.
- От Копытинских ворот до Большого вала. Валерьян Станислав Залесский из Беловостья. Сорок четыре человека, - вновь уткнул нос в список Обухович, оставляя без ответа Парчевского.
Обухович продолжил перекличку, зачитывая наименования кватер, кватермейстеров и количество защитников каждой. В список вошло триста сорок девять обывателей - шляхтичей, землевладельцев, лично участвовавших в защите города, а также чуть больше пяти сотен их челядинцев и заместителей, сто двадцать два господаря, а всего девятьсот семьдесят восемь человек. Таким образом, в защите Смоленска участвовали: три казачьих хоругви по сто человек каждая, одна черная хоругвь грунтовых бояр в сто десять человек числом, три участка стены защищали смоленские мещане, а остальные одиннадцать участков вверены были земскому ополчению, или товариществам из обывателей - дворян и шляхтичей смоленского воеводства.
- Полагая, что в хоругви по сотне человек в среднем, - говорил Обухович, спокойно обводя всех взглядом, - а число мещан в триста человек, получим приблизительное число защитников смоленского замка в тысячу шестьсот семьдесят человек, т. е. около ста человек на участок из двух кватер.
- Не много, - покачал головой Кмитич.
- Не очень много, верно, - согласился Обухович, - но к этому нужно прибавить находящиеся в Смоленске немецкие полки и польскую пехоту пана Мадакасского и Дзятковского. Вообще же, панове, в защите Смоленска участвует всего только три тысячи пятьсот человек, включая шляхту, челядь, немецкие полки, грунтовых казаков, замковую пехоту и мещан, оставшихся в городе.
- Разве это так уж мало? - спросил молодой и горячий пан Ян Высоцкий.
- Мало, панове, мало! Для Смоленска же по всей военной науке нужно как минимум пять тысяч ратников! - обвел всех тяжелым взглядом Обухович. Офицеры молчали. Паузу нарушил лишь вечно смешливый Павел Оникеевич.
- Отобьемся! - весело бросил Оникеевич, защищавший свою кватеру от Антипинской башни до Малого вала всего с семью десятками человек.
- Так, паны, обязаны отбиться, - кивнул длинными выцветшими волосами воевода, - но предупреждаю, что среди этих трех с половиной тысяч защитников есть немало таких, которые и стрелять вовсе не умеют. Таковы, например, школяры, слуги, ремесленники и крестьяне. И вот с такими вот силами приходится оборонять крепость, которая имеет в окружности около полутора миль, имеет стену, разделенную на тридцать шесть кватер, каждая из которой длиною в сто, сто пятьдесят, а то и двести сажень, сверх того - тридцать шесть башен, в каждой из которых по три боя, или этажа: верхний, средний и нижний. И наконец, два вала: Сигизмундовский, что вы называете все Большим, и Владиславовский, то бишь Малый, на защиту которых требуется никак не меньше одной тысячи пятисот человек.
"Ничего не скажешь, умеет смура и тоски напустить наш воевода", - думал Кмитич, нервно теребя пальцами соболиный мех своей шапки. Но Обухович, словно услышав мысли войта, тут же оговорился.
- Все это я говорю не для того, чтобы напугать вас, паны мои любезные, не для того, чтобы в ваши сердца смятение внести, и не потому, что, мол, все так уж кепска. Нет. Крепость, Божьими молитвами, крепкая, пушки многие восстановлены. Дзякуй за то и Самуэлю Кмитичу, которого нам Бог послал так вовремя и который столько пользы принес нам с пушками. Но я не хочу вводить в заблуждение командирский состав и говорю о реальном положении дел с личным составом фортеции. Рассказываю вам о том, где у нас худо, и о том, где у нас все добро. А не особо у нас добро то, что на каждую кватеру стены вместе с башней осталось в среднем всего по пятьдесят человек. Поэтому людей необходимо жалеть, понапрасну под пули и ядра не лезть, с вылазками все строго согласовывать со мной. За вылазки у нас ответственен наш пан хорунжий Храповицкий. Кстати, где он?
Все стали озираться, Храповицкого видно не было. В этот самый момент в дверь постучали.
- О! Наверное, пан хорунжий спозднился! Долго жить будет! - крикнул, засмеявшись, Оникеевич. Но в дверь вошел не Храповицкий, а молодой парень в одежде конного посыльного, с полевой сумкой на боку. Он быстро по-военному кивнул своей узкополой шляпой.
- Я от хорунжего пана Яна Храповицкого с устным донесением вам, пан воевода, - быстро проговорил парень, как-то загнанно осматривая офицеров, сидящих плотно вдоль двух сдвинутых столов.
- А где же он сам? - удивился Обухович, вставая.
- Пан хорунжий велел передать, что срочно отбыл в Варшаву как депутат сейма. Поветовое знамя он оставил дома, просил передать вам, пан воевода, на хранение. Это все. Дозвольте идти?
- Что? - все возмущенно повернулись к посыльному. - Какой еще сейм? Какая Варшава?
Но молодой гонец ничего более того, что ему велел передать Храповицкий, не знал. Обухович отпустил посыльного.
- Ничего не понимаю, но понимаю лишь то, что смоленского хорунжего у нас пока нет! - развел руками Обухович. - Теперь надо спросить, а кто же временно или постоянно заменит Храповицкого?
- Черт знает что! - прогремел Униховский, ударяя своим могучим кулаком по столу. - Да Ян просто сбежал, струсил! Какой еще сейм, если враг у ворот?!
- Верно, пан Униховский, струсил наш хорунжий, - кивнул Обухович, задумчиво поглаживая длинные усы. - Ну, и кто теперь примет поветовое знамя? Кто согласится быть нашим хорунжим?
Все смолкли. Должность, конечно, почетная, но и ответственная, а у каждого из сидящих за столом офицеров обязанностей и забот хватало с лихвой. От Яна Храповицкого на собрании присутствовали выставленные им пан Адам Иесман и при нем шляхты шесть человек: Станислав Краевский, Александр Хотим, Ян Шиманский, Симон Пржевлоцкий, Ян Янович, Андрей Вырвич. Все они недоуменно смотрели на воеводу, давая понять, что ни сном ни духом не знали о бегстве своего командира.
- Я! - Кмитич встал, поправляя ремень. - Я согласен заменить Храповицкого!
- Пан канонир? - Обухович не мог скрыть удивления. - Не многовато ли обязанностей?
- В самый раз! - не моргнув глазом отвечал Кмитич. - Моя артиллерия не пострадает. Я там работу уже давно наладил. Чуть что, и без меня управятся.
- Все согласны, чтобы пан канонир стал нашим новым хорунжим? - спросил Обухович у всех.
- Нехай! - отвечали офицеры. - Добрый пан! Мы согласны!
- Человек он, однако, новый, мы его плохо знаем, - подал голос судья Голимонт.
- Пан судья! - Обухович повернулся к облаченному во все черное, с белым воротником Голимонту. - Ну как же? Кмитичи есть смоленский род! Воеводами Смоленска был и дед пана Самуэля, и прадед его. Оба Филоны. Неужто не знаете?
Черная шляпа с длинной тульею судьи склонилась, пряча его лицо.
- Добре, - только и буркнул Голимонт, - я не протестую.
- Ну и добра! - впервые улыбнулся Обухович. - Таким образом, у нас новый хорунжий! Поздравляю с назначением, пан канонир! Сегодня же выпишу бумагу о вашем назначении. Но это, спадары мои любые, давайте пока оставим в тайне. Тут нужно еще с Храповицким разобраться и понять мотив его такого странного поведения. Про бегство Храповицкого пока велю никому из вас не распространяться среди ратников и обывателей города. Всем ясно?
- Ясно! Чего тут не понять! - кивали головами кватермейстеры.
Обухович подошел к Кмитичу, пожал ему руку и вновь обвел всех уже вопрошающим взглядом:
- Ну, панове, каково? Не пропала у вас охота поджарить царишке задницу после всего, что сегодня услышали?
- Мы все костьми ляжем, пан воевода, но город защитим от врага! - зашумели офицеры.