Кириллов Кирилл Валерьевич - Земля ягуара стр 20.

– Потому, сын мой, что индейцы не ведают, что творят зло. Испанцы же знакомы с десятью заповедями Отца Небесного, ведают, что творят зло, но все равно творят. Это и есть грех, и этим он отличается от заблуждения.

Ромка лишь покачал головой, а Мирослав тронул его за рукав и попросил перевести:

– Святой отец, нам нужно выбираться с острова. У вас есть корабль или хотя бы лодка?

– Да. Местные лодки называются пирогами.

– Понятно, – перебил Мирослав Ромкин перевод. – А где, спроси, он ее оставил?

– На берегу, рядом с другими индейскими лодками.

Мирослав насупил брови. Он понял, что священник не хочет показывать дорогу, чтоб путники не вздумали выходить в море без него.

– Проводите? – выдавил из себя воин.

– Конечно, – просиял монах в индейском наряде.

Похоже, его авторитет был тут не настолько силен, чтоб совсем уж не беспокоиться за свои печень и сердце.

– Мне кажется, надо перевязать вашего друга, – сменил он тему разговора. – У меня есть корпия и относительно чистая тряпица.

– Мы будем вам очень благодарны, – ответил Ромка и наконец осмелился задать давно мучавший его вопрос: – Святой отец, а почему туземцы такое внимание уделяют штанам?

– Сами они, как вы заметили, этой детали гардероба не носят и до нашего появления даже не догадывались о такой одежде, – ответил монах, ловко бинтуя мускулистый торс Мирослава. – Теперь они считают, что в них сосредоточена сила белого человека.

Глава шестая

Погасли костры, стихли детские голоса. Деревня уснула. Мирослав отогнул край циновки, оглядел прилегающие улицы и бесшумно растворился в ночи.

– Дон Рамон! – подал голос де Агильяр. – Такие предосторожности излишни. Эти туземцы в темноте не воюют, других племен тут нет, собаки тоже не водятся, а нападение диких зверей считается божьим промыслом, перечить которому грех.

– Я бы рад, но у Мирослава свои представления, – грустно ответил Ромка. – А как же они до часовых не додумались? – он почти перестал делать паузы в разговоре, чтоб подобрать подходящие испанские слова.

– Они много до чего не додумались, до колеса, например. И пороха не изобрели.

– Дикари, одно слово, – хмыкнул Ромка.

– Не рубите сплеча, молодой человек. Матросы, вернувшиеся из экспедиций на Юкатан, рассказывают, что в лесах там стоят города с множеством домов, а храмы затмевают размером и величием египетские пирамиды и греческий Акрополь.

– И до сих пор без порток бегают? – удивился юноша.

– Жизнь людей может строиться на совершенно иных ценностях, но это не делает их живодерами или подлецами. Вот, например, европейцы считают туземцев дикарями, потому что те обменивают на золото зеркальца, ножи, топоры и стеклянные бусы.

– А разве они не дикари? – снова удивился Ромка – Ведь золото дороже, чем какое-то зеркальце или даже хороший нож.

– В Европе да, дороже. Но здесь самородки размером с кулак валяются в реках как галька и ценности особой не имеют, а ножи и зеркала – наоборот. Ну, представьте, приходит в Мадрид человек и начинает продавать всем желающим клинки дамасской стали, прося взамен придорожные камни. И кто получится глупее?

– Действительно. – Ромка хотел почесать в затылке, но вспомнил, что такое поведение не пристало благородному испанскому дону, и сделал вид, что поправляет иссиня-черный локон. – А где ж Мирослав? Пора бы ему уже и вернуться.

– Дон Рамон, а вы полностью уверены в своем слуге? – спросил монах. – Мне кажется, он слишком своеволен.

– Да, святой отец, он несколько распустился во время путешествия, но, как только мы прибудем в цивилизованный мир, ему снова придется взять себя в руки.

Циновка бесшумно отодвинулась, и робкий свет звезд загородили широкие плечи Мирослава.

– Выходим сейчас. Святоша впереди, ты за мной. Не отставать и в сторону не отбегать. Понятно?

Ромка кивнул.

– Перетолмачь.

Парень только хмыкнул в ответ на вопросительно-укоризненный взгляд Агильяра и стал переводить, стараясь по возможности смягчить грубую тираду мнимого слуги.

Через несколько минут они уже медленно трусили по дороге. Монах держался неплохо. За ним, чуть пригнув голову и принюхиваясь, как охотничий пес, легко бежал мнимый слуга. Ромка догадывался, что он пустил де Агильяра вперед, чтобы в случае засады или ловушки тот первым сложил голову. Юный граф бежал последним, высоко подбрасывая колени и смотря точно в затылок Мирославу. Ему казалось, что стоит на мгновение отвести взгляд, и легконогий воин растворится в тропическом сумраке.

Впереди раздался глухой удар, хруст ломаемых побегов и тоненький всхлип. Широкая спина воина тут же пропала из поля его зрения. "Все-таки засада", – подумал Ромка и прибавил скорости, на ходу выдергивая шпагу. Супостаты! Где? Никого?! Таращась по сторонам, он чуть не споткнулся о францисканца, разлегшегося на тропинке. Вот черт кривоногий. А это что? Капкан? А не так просты эти туземцы. На тропе, ведущей от моря к их деревне, они поставили плетеную корзину, наступив в которую человек распускал стягивающие веревки и несколько десятков веток впивались ему в голень.

Мирослав молча склонился над ногой монаха, которая от колена и ниже напоминала осиное гнездо.

– Скажи ему, чтоб не дергался и не стонал, а то всю деревню перебудит!

Ромка перевел.

Воин достал из-за голенища нож и принялся колдовать над прутьями. Каждое его движение сопровождалось тихим, едва заметным стоном.

– Пусть не дергается. Заканчиваю. Вот и все, – проговорил он, поднимаясь колен. – Теперь пусть встает. А это что? – Он замер, прислушиваясь. – Кажись, дикари проснулись. Быстро вперед.

Монах сделал пару неуверенных шагов и упал. Видать, мышцы задело сильнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Мирослав, не останавливаясь, подхватил с земли длинное костистое тело, взвалил на плечо и засеменил к полосе прибоя, виднеющейся сквозь пальмы. Ромка, пинком запустив ловушку в придорожные заросли, побежал следом.

У берега темнели днища тростниковых лодок, вытащенных для просушки. Мирослав сбросил монаха на песок и побежал к ближайшей из них. Ромка поспешил следом.

На раз-два они перевернули посудину и столкнули ее на мелководье. Накатившая волна жадно облизнула тростниковый борт и потащила лодку за собой, в море.

– Держи ее, – коротко бросил Мирослав и помчался к распростертому телу Агильяра.

Испанец несколько раз пытался приподняться, но со стоном падал на песок. Его правая нога подворачивалась, отказываясь держать тяжелое тело. Он виновато улыбнулся подбегающему воину и попытался что-то сказать, но тому было не до разговоров. Тренированным ухом следопыта он различал топот десятков голых пяток. Судя по всему, здесь они будут минуты через три или две. Эх… Мирослав вдохнул в легкие побольше воздуха, нагнулся и снова водрузил тело на плечо.

Ромка боролся со стихией и проигрывал. Каждая новая волна оттаскивала лодку все дальше от берега, волоча за собой и вцепившегося в нее юношу. Сначала воды было по колено, потом по пояс, и вот уже она доходила до груди. То зарываясь в обкатанную прибоем гальку, то скользя на раковинах огромных моллюсков, его ноги все больше теряли сцепление с дном.

Сквозь плеск Ромка услышал воинственные крики. Обернувшись, он чуть не выпустил из рук скользкий борт. По берегу, сгибаясь под тяжестью тела, мчался Мирослав, а позади, как горох из стручка, сыпались на пляж туземцы.

Пять, десять, двенадцать…

Одетые только в бусы, без боевой раскраски, стертой на ночь, они смотрелись еще страшнее и воинственнее, чем при встрече в лесу. Один притормозил, размахнулся, застыв на мгновение, и отправил в полет короткое копье. Кривоватое древко, крутясь и вихляя, взмыло по пологой траектории и на излете нацелилось обсидиановым жалом прямо между лопаток убегающего Мирослава. Ромка закричал, но его крик потонул в реве прибоя и воплях преследователей.

Воин, словно почувствовав опасность, прибавил ходу. Копье взрыхлило песок чуть позади, едва не ужалив его в пятку. Второе на излете ткнуло монаха в бок. Туповатый наконечник не смог пробить несколько слоев перьев, но удар получился довольно чувствительный. Мирослав качнулся вперед, но смог поймать равновесие и рывком преодолел последние сажени, отделявшие его от лодки.

Войдя в воду по грудь, он с кряхтением перевалил де Агильяра через борт и вцепился в тростниковые стебли, помогая Ромке удерживать лодку, рвущуюся из рук.

– Прыгай. – Он подтолкнул юношу под зад и буквально перекинул его через борт.

Ромка упал на костистого монаха, проскользнул вперед и ударился головой о скамейку, закрепленную между бортами. Из глаз посыпались искры, хлынули слезы.

Воин развернулся обратно к берегу и побежал, раздвигая грудью темную воду. Преследователи увидели его маневр и бросились по берегу наперерез. В воздух взлетели несколько копий.

Инстинкт пригибал голову мужчины ниже к воде, но разум говорил, что прицелиться в таком мраке трудно, и он не сбавлял хода. С каждой секундой вода отступала, бежать становилось все легче. Скинуть бы еще промокшую, хлопающую по бедрам повязку, но нет времени.

Он выскочил на берег и с размаху погрузил короткий широкий нож в днище пироги, пахнущее прелой соломой днище, и провел вдоль стеблей, нащупывая лезвием связывающие волокна.

В борт воткнулись несколько копий, наконечники глубоко погрузились в лодочное нутро. Он поднял голову, оценивая расстояние. Преследователи были в нескольких десятках саженей. Выдернув нож, Мирослав кувырком перепрыгнул порезанную лодку, очутился около второй и рассек поперек толстые стебли.