Всего за 23.56 руб. Купить полную версию
Действительно, новое злодеяние послужило на пользу врагам. Парижем окончательно овладела коммуна, не знавшая пределов своеволию "в честь Бога". Она сносилась грамотками с "добрыми городами Франции" – и по провинциям воскресали "конфедерации" муниципальных республик средневековья, которые посылали своих депутатов в совет Шестнадцати. Эти 16 состояли из всякого сброда, в особенности же из монахов-изуверов, которые согнали белое духовенство с его выгодных мест и неистовствовали с церковных кафедр, требуя крови "Ирода" и "проклятого тирана". Шестнадцать объявили Майена "генерал-лейтенантом государства и короля Франции", а всякого роялиста, хотя бы епископа, – "еретиком", заслуживающим смерти. Они составляли опальные списки с зловещими Р, D, С и бросали в Бастилию кого хотели, особенно богатых: туда попал и знаменитый Монтень. На Гревской площади опять начали совершать испанские "подвиги веры", как при Генрихе П. В одном крестном ходе 100 000 фанатиков несли свечи, потом вдруг погасили их с криком: "Боже, да угаснет так род Валуа!" Герцогиня Монпансье скакала по столице в трауре, взывая к мести за смерть брата. В ответ из Рима донеслась папская анафема королю-"еретику". И вокруг Генриха III образовалась пустыня: даже друзья бежали от него, как от чумы. А с юга надвигался к столице Беарнец с большой силой, по обыкновению осуждая врагов короля и призывая под свои победные знамена всех, кто чуял в своей груди "святое вожделение мира".
"Нужно же защищаться! Если понадобится, я пущу в ход еретиков и даже турок!" – воскликнул Генрих III в отчаянии. Он открыто вступил в союз с Генрихом Бурбоном и объявил его своим наследником. 1 мая 1589 года они соединились и с 40 000 солдат пошли на Париж. То выступала обновленная Франция под национальными знаменами против предательской старины, окруженной чужеземцами под римскою хоругвью. Лига начала терпеть поражения. Союзники осадили столицу, разместившись католики в Сен-Клу, гугеноты – в Медоне. Последний Валуа воскликнул, любуясь видом города с высоты: "О Париж, слишком большая голова для туловища! Нужно пустить тебе кровь, чтобы спасти государство от твоего бешенства". В Париже ждали Варфоломеевской ночи для католиков: везде закрывались двери и окна. Герцогиню Монпансье король уведомил, что ее первую сожжет живьем. Но она выслала доминиканца Клемана: король доверял только монахам. Когда 1 августа фанатика допустили в ставку короля по важному делу, он распорол Генриху III живот отравленным ножом. "Братец, смотрите, что сделали со мной ваши и мои враги! Верьте, не быть вам королем, если не станете католиком", – сказал умирающий Беарнцу. В Париже ликовали. Монпансье мчалась по улицам в карете, крича: "Добрые вести, друзья! Тиран мертв!" В церквах поминали казненного Клемана, как святого, освободившего Израиль от "презренного Ирода".
Права Генриха IV на престол были неоспоримы. Бурбоны происходили от Роберта Французского, 6-го сына Людовика Святого. Все современники называли нашего Беарнца "первым принцем крови". Последний Валуа именовал его своим наследником в указах. На смертном одре он сказал своим католическим дворянам, указывая на него: "Прошу, друзья мои, и приказываю как король: признайте после моей смерти вот этого моего брата". Но дело было не в праве, а в силе. У лигеров было втрое больше войска и много испанского золота. Папа Сикст V объявил, что не потерпит "принца Беарнского" на троне, если бы даже он раскаялся.
Филипп II двинул к Парижу целую армию из Нидерландов, его зять, герцог Савойский, перешел Альпы. А за Генриха стояла только 1/6 страны. В казне от Валуа осталось только 250 миллионов (по нынешнему 1 миллиард) долгу, а доходов было 30 миллионов, и половина их застревала в карманах сборщиков. Генрих писал другу: "У меня изодрались все рубахи, обедаю и ужинаю то у того, то у другого".
И все-таки звезда неунывающего Беарнца ярко горела на небосклоне Франции, жаждавшей обновления, мира, независимости. За него стояли протестанты во всей Европе, а также враги папы в Италии. А главное – он сам умел привлекать людей. Этот "король храбрецов" превзошел себя в военной доблести и мужестве. Сам всегда бодрый, он воодушевлял унывающих. "Вы забываете наших союзников – Бога и мое неоспоримое право", – твердил Беарнец. Возле него были лучшие люди Франции – дивный советник Рони, будущий знаменитый министр Сюлли, да такие храбрецы, как Тюрен, Шатильон. В его лагере были все французы, и не одни гугеноты: рука об руку с ними молились по-своему католические дворяне, уже переходившие из Лиги. В усталых массах остывал фанатизм: росла партия "политиков", желавшая лишь формального отречения Бурбона от нововерия; появились патриотические листки, с "Менипповой сатирой" во главе, громившие иноземцев и феодальные замыслы лигеров относительно раздробления Франции.
А у лигеров возникли раздоры: одни хотели отдать корону Гизам, другие – Филиппу II, который открыто заявил свои притязания как муж Елизаветы Французской. И их вождь Майен не обладал ни способностями, ни обаянием Рубчатого. Оттого Генрих, с маленькой армией, зачастую без денег, около четырех лет победоносно кружился между Сеной и Луарой, подвергая жизнь тысяче опасностей, получая раны, но ни на минуту не забывая, что он, прежде всего, француз и что "Франция – человек, а Париж – сердце". Он тотчас же прославился и как солдат, и как полководец в битве у Арка против втрое сильнейшего Майена, причем ввел в бой легкую артиллерию. "Повесься, молодчина Крильон, мы дрались у Арка, а тебя там не было!" – писал победитель-шутник, настоящий француз, своему любимому соратнику. Очевидец записал об Арке в своём дневнике: "Это – первая дверь, через которую он вышел на путь славы и счастья".
Через полгода Генрих стал уже каким-то сказочным героем, благодаря дивной битве при Иври, от которой зависела судьба Франции. Тут отрядец Генриха с одними саблями и пистолетами сражался против целого леса пик и рассеял их менее, чем в час. Король опять оказался ловким полководцем: он так расположил свою армийку, что солнце и дым были у нее в тылу, а конницу пускал не обычным развернутым строем, но плотными эскадронами для прорывания рядов неприятеля, что напоминало фалангу Филиппа Македонского и косой строй Эпаминонда. И как боец никогда еще Генрих не был так блестящ и очарователен. Когда его конница показала было тыл, он воскликнул: "Обернитесь! Не хотите драться, так хоть посмотрите, как я умру. Глядите на мой белый султан! Вы всегда найдете его на пути чести и славы". Когда лигеры дрогнули, он кричал своим: "Щадите французов, бейте только иноземцев!" На поле победы Генрих написал: "Бог показал, что Он больше любит право, чем силу!"