- На какие средства вы проживали в России? - спросил он.
- На собственные: я привез с собой до ста восьмидесяти тысяч рублей; но большую часть из них прожил раздачей разным людям на вексели за указные проценты и неполучением обратно; некоторую сумму проиграл в карты, притом купил себе дом здесь, в Москве. Ныне же осталось у меня тысяч с пятнадцать, из коих должен мне иностранный купец Карл Штрем тринадцать тысяч, а прочие по мелочам.
- А какой это 5 апреля у вас был случай в надворном суде?
Вульф подумал несколько, посмотрел на Еропкина и отвечал:
- Назад тому дней с пять прихал я в надворный суд за своим делом и в оном суде был задержан…
Он остановился, как бы не решаясь продолжать, но потом вдруг сказал:
- Я полагаю, что меня задержали затем, чтобы вынудить с меня взятку…
- Ну! - не то с удивлением, не то с угрозой спросил Еропкин. - Взятку?
- Да, ваше высокопревосходительство… Дело было так: по выходе из суда 5-го числа присутствующие пришли ко мне, по знакомству, для навещания; пришел асессор уголовной палаты Стогов, второго департамента судьи - Писарев, Дубовицкий, Есинов и секретарь первого департамента Смирнов. Были также иностранцы Штрем, Штаад и мой управляющий поручик Шток.
- Управляющий чего? - спросил Еропкин.
- Моего дома, ваше высокопревосходительство… И принесли они с собой три штофа полпива для угощения и закуски. Все мы пили, и я несколько опьянел и в разговоре говорил о своей службе, когда был в Цесарии и в Пруссии, как я в бывшую у прусского короля с цесарем войну на баталии был ранен, и говорил, что ежели меня здесь не примут на службу, то я пойду служить императору Иосифу Второму. Потом они все ушли, а меня оставили под караулом; я стал шуметь и побил секретаря Смирнова за то, что он назвал меня бродягой. Вот и все.
- А не называли вы себя не принадлежащим вам именем?
- Каким?
- Императором Иосифом.
Вольф с изумлением смотрел то на секретаря, то на Еропкина, то на остальных безгласных членов судилища.
- Как! Императором? Я?
- Да, вы.
- Никогда! Я и в помышлении не имел, чтобы такие речи говорить, я не безумец; только такой дурак, как Пугачев, мог думать или показывать, что он император.
Судьи переглянулись.
- Привести на очную ставку доносителя, - сказал Еропкин секретарю.
Тот встал и вышел. Фон Вульф стоял бледный и злой… "Вот до чего дошло… Это уж моей головы ищут за то только, что мало дал… О чумная, постыдная страна!.."
Через несколько минут ввели доносителя. Это и был Смирнов. Вся фигура его, весь облик, бегающие глазки, все обличало в нем самую низменную, подлую и трусливую продажность. На Вульфа, однако, он взглянул с тупым нахальством.
- Расскажи, как было дело, - с нескрываемым презрением глянул на него Еропкин.
Доноситель кашлянул куда-то в сторону, заерзал на месте и начал:
- Дело было так, ваше высокопревосходительство: когда ушли господа судьи от Вульфа, а я сидел в судейской камере на своем месте, в это время в камеру взошел Вульф и схватил меня за шиворот. "Что ты это делаешь?" - говорю я. "А знаешь ли, кто я?" - отвечал он. А я говорю: "Знаю, что ты Федор Иванович Вульф". - "Нет, - говорит, - я Иосиф Второй, император и царской крови! Я великий человек!" - "Что вы, - я говорю, - говорите? В своем ли вы уме?" - "Право, так", - говорит…
- Он лжет! - не вытерпел подсудимый.
- Не перебивайте, - остановил его Еропкин, - продолжай ты!
- "Право так", - говорит и, вынув из-за пазухи свернутую ассигнацию, предлагал ее мне. "На что это? - говорю я. - Не возьму, а скажу". Одначе Вульф положил мне ассигнацию, а я вышел из судейской камеры в сени, показал ассигнацию случившемуся там канцеляристу и объявил обо всем члену, князю Енгалычеву.
Доноситель замолчал и опять заерзал на месте, как бы желая забиться в щель.
- Что вы на это скажете? - повернулся Еропкин к Вульфу.
- Повторяю, ваше высокопревосходительство, - сказал тот с силой, - во всем этом наглая ложь! Кто свидетель?
Доноситель заметался, но ничего не сказал.
- Я одно должен добавить, - заключил Вульф, - что в ту же ночь у меня там украли золотые часы, ассигнацию в двадцать пять рублей… Не ее ли вы показывали в сенях господину канцеляристу? - с злой ирониею обратился он к доносителю, - и не показывали ли ему моих часов да тогда же пропавший полуимпериал?
Доноситель молчал, как убитый.
- Вы кончили? - спросил Еропкин, вставая.
- Кончил, ваше высокопревосходительство.
- А вы, господин секретарь, все записали?
- Все-с, ваше высокопревосходительство.
- Так пускай господин Вульф подпишет допрос, а вы (он глянул на одного из членов) объявите ему о тайности сего места и изготовьте донесение государыне императрице.
И, не взглянув ни на кого, московский главнокомандующий вышел.
- Можете идти, - сказал секретарь Смирнову, и тот на цыпочках вышел. - А вы, - сказал он Вульфу, - садитесь здесь и подпишите допрос.
Вульф сел, внимательно прочел свои показания и хорошим, крупным почерком по-русски подписал допрос по листам.
Он встал. Он чувствовал себя совсем разбитым. Встали и члены тайного судилища, и старший из них, указывая на зерцало, торжественно произнес:
- Обвиняемый! В присутствии сего священного символа высочайшей ее императорского величества особы, в священном сем месте милостивого и правого суда ее клянитесь, что, о чем вы здесь спрашиваны были и что в допросе показали, того вы во всю свою жизнь никому никогда и ни под каким видом не объявите и не разгласите под опасением, ежели кому объявите, не только тягчайшего по законам наказания, но и лишения живота. Клянитесь!
- Клянусь! - был глухой ответ.
- Отвести его под стражу впредь до получения высочайшего повеления.
XII. КРАСНОЕ ЯИЧКО
Пасха в 1788 году приходилась на 16 апреля. Это подтверждает и Храповицкий. В его "Дневнике" под 16 апреля записано:
"День Светлого Христова Воскресения. Подносил, вместо генерал-прокурора, вазы с фарфоровыми яйцами".
Фарфоровые яйца, которые поднес Храповицкий императрице, - это для христосованья ее с придворными.
Государыне с вечера несколько нездоровилось, и потому большой выход в Светлое Воскресенье назначен был попозже, в 12 часов. До выхода же государыня оставалась в кабинете и занималась делами.
- Это мое лекарство, - сказала она Храповицкому, с помощью Захара расставлявшему вазы с яйцами, указывая на кипу пакетов, лежавших на ее письменном столе.
- Хорошо лекарство, - проворчал про себя Захар.
- Ты что, старый воркун? - улыбнулась императрица.
- Не бережете вы себя, вот что!
- Как не берегу?
- А так, все бумаги да бумаги: и день и ночь читаете и пишете… Иной бы хоть для Светлого Христова Воскресенья постыдился с бумагами-то возжаться, а у тебя вон что наложено на столе!
Императрица улыбнулась: она знала привычки старого слуги постоянно ворчать для ее же пользы.
- А как же быть-то, Захарушка? - оправдывалась она. - Всякий хозяин должен свое хозяйство блюсти. А у меня хозяйство, сам знаешь, не маленькое.
- А слуги на что? Слуг у тебя немало: вон князь Григорий Александрович, Вяземский-князь, Александр Алексеевич, Безбородко-граф, Александр Андреевич, вот их милость, Александр Васильевич (он указал на Храповицкого), - слуги все хорошие.
- Так-то так, Захар, - ответила императрица, - да и у каждого из них свое дело есть.
- Что ж, и пущай, только бы не тебе самой все писать да читать.
- А что?
- Тяжелое это дело, читать: у меня зараз голова заболит.
- У меня не болит.
- Сказывай! Пущай бы они, министры, читали да писали, а вы бы, матушка, только приказывали - на то вы и царица. Вон блаженныя памяти государыня Елизавета Петровна - та ничего не читала и не писала, а вон же царствовала.
Императрица не нашлась, что отвечать на это, и постаралась переменить разговор.
- Что это Марья Савишна долго нейдет? - сказала она, о чем-то задумавшись.
- У нее, матушка государыня, дело есть, - отвечал Захар.
- Какое дело?
- Она там Александру Матвеичу голову мылит.
- За что?
- Не знаю… Слышал только, проходя мимо, что бранит его за плащаницу.
- Как за плащаницу?
- Да говорит, что, стоя вчера у плащаницы, в церкви, с кем-то перемигивался, да и к плащанице, говорит, вместе прикладывались; это, говорит, только бесстыдники делают так во храме Божьем.
Слова Захара, видимо, произвели на императрицу тяжелое впечатление. Ей самой вчера в церкви показалось, что Мамонов часто переглядывался с молоденькой фрейлиной, с княжной Дарьей Щербатовой, и действительно, они вместе прикладывались к плащанице и очень близко друг к дружке, а когда они, приложившись к плащанице, поднялись, то он был очень бледен и взволнован, избегал взглядов императрицы, а княжна поднялась вся пунцовая - молодое, хорошенькое личико пожаром пылало. Вечером же он сказался больным и совсем не приходил.
Так не от дел нездоровилось государыне, как думал Захар, а от чего-то другого.