Расторгуев Андрей Петрович - Русские истории стр 2.

Вот и мы первый тайм отыграли

I

Вот и мы первый тайм отыграли.
Тридцать шесть, как один, миновали,
и подумать о том не пора ли,
где роднее и мягче земля?
Все могилы мои на Урале -
за две тысячи верст киселя…

Молодые пускай отмахнутся,
пожилые пускай усмехнутся,
но мгновение – и запахнутся
от промозглого сквозняка,
если в толще земной ворохнутся
потревоженные века.

Я уже отмахнуться не смею,
усмехнуться – ещё не умею,
и осенней порою немею,
глядя, как высыхает трава
и река, остывая, темнеет,
и редеет живая листва…

Что за обереги и чуры?
Повышение температуры,
или просто литература
перехлёстывает за край?
Утончённые мы натуры -
всё Дантеса нам подавай.

Тридцать семь – и зайдётся сердечко,
и мерещится Чёрная речка,
и картонные человечки,
и возвышенные слова…
И затеплившаяся свечка
перед образом Покрова…

Сколько начато – будто начерно,
сил потрачено – точно в дым…
Годы минули – силы схлынули.
Вполовину ли – поглядим…

Или это холодной тьмой -
окаянный тридцать седьмой?
Он у каждого века свой,
если даже век золотой…

Помню похороны отца.
Мы с ним ссорились без конца.
Лей поболе свинца в словца -
лишь бы не потерять лица…

Провожатые вразнобой
сокрушались, что молодой.
Я внимал, головой кивал,
а душою – не понимал.
Но всё менее мне пути
до его сорока пяти…

А как маму мою несли,
не хватило ей там земли,
и лежит от него вдали,
и растут над ней бодыли…

На погосте трава густа,
есть в ограде ещё места -
для себя, а не для меня
припасла их моя родня.
И расти мне в земле иной
новой веткою корневой.
Над Печорой?
Двиной?
Невой?

II

Поубавилась ныне Россия -
коренные да некоренные…
Сколько ратников пьют стременные,
сколько путников на посошок -
так пласты шевелит временные
и волосья иной корешок.

Если он до нутра доберётся,
всё расколется да распадётся -
московиты да нижегородцы…
Как свою ни вынашивай спесь,
из-под всякой земли отзовётся
чудь, земигола, меря иль весь.

Да и сами, сойдясь именами,
мы доныне живём племенами.
И иными когда временами
мы от лучших времён далеки,
кто поможет хотя бы словами?
Корешки, свояки, земляки…

Но куда инородцу податься
и какому народцу поддаться,
за какие колодцы сражаться,
а какие оставить навек?
Где бедою понудишься – братцы! -
и откликнется хоть человек?

Кто, на торную глянув дорогу,
за обитые сталью ворота
перехожему вынесет воду
и не справится, чая вреда:
а какого ты племени-роду
и какого явился сюда?..

В экипаже, по сути, убогом,
упираясь горбом или рогом,
по чащобам, степям и отрогам
материк опоясавших гор
по ухабистым русским дорогам
я изрядно резины истёр.

И в земле золотой или медной,
замечательной и незаметной,
изработанной и заповедной,
в суете городской и в глуши
и закатной порой, и рассветной
не встречал неприветной души.

Спелых яблок на тракт выносили,
невысокую цену просили,
кто, откуда, куда – вопросили
не однажды, а всё не за страх -
любопытствующих не судили
никогда ни Христос, ни Аллах…

Не во многом расходятся правды
у неверных и басурман.
Воды Калки и воды Непрядвы
воедино смешал океан.
И единая нам основа
на грядущие времена -
коль не воинство Пугачева,
так Отечественная война.

И когда, выходя на дорогу,
мне потомок ордынских татар
вдруг воскликнет: "Аллаху акбар!",
я отвечу ему: "Слава Богу…" -
чтобы в утро лугами росными
не дымами плыла заря,
чтобы яблони медоносные
не ломились плодами зря…

III

Но и впрямь: что нас гонит и гонит
в неизведанные пути?
Отчего изнывает и стонет
неприкаянный дух взаперти?
Отчего, только вскроются реки
и подсохнет окольная грязь,
бьётся птица в живом человеке.
о пруты костяные стучась?

То ли ведреная погода,
то ли ветреная порода,
то ли вечная несвобода
или вешняя колгота.
То ли ветхая изгорода
или дальняя долгота…

От рассвета и до рассвета
нас тревожит и то, и это,
перекатывается лето,
и ещё, и ещё одно -
всё быстрее кружит планета
житевое веретено.

И непрочная нить стекает,
время зыбкое истекает
то подёнщиной, то стихами.
Но и звуки – надолго ли?
И яснее моих стихали,
занесённые в ковыли.

Но в ковыльном тугом колчане
и угрюмом лесном качанье,
крике птицы и пса ворчанье
всё хранится живая речь.
Не услышать, не устеречь -
задохнётся земля в молчанье…

Так, смирясь или руки в боки,
безымянны и одиноки,
мы пройдём в стрежевом потоке
неизмеренной глубины -
доморощенные пророки,
местечковые плясуны…

Но досада буравит темя:
мол, ещё остается время.
чтобы ногу – в златое стремя,
а железного не приму.
Дело вовремя – не беремя,
коль по норову да уму.

Коль поётся – без перепева,
безымянно – именовать!
Коль не любится королева,
так супругу короновать!

А поётся – в пути раздольном,
а корона – во граде стольном
да в биении колокольном
в раззолоченном во дворце
тяготой на челе невольном
да заботою на лице…

Вот я, милая, и катаюсь -
то ли, гордостию питаясь,
удоволить её пытаюсь,
то ли дело себе сыскать,
чтобы силы, пока остались,
суетою не расплескать.

Но столица взирает строго:
мол, одна – а наезжих много…
Замыкает кольцо дорога.
и опять во дворе стою.
Остаётся поверить в Бога
и во близость к нему твою.

IV

Хлопоча поутру на кухне,
ты боишься, что мир твой рухнет,
и полуденный свет потухнет,
хохотнут за окном сычи,
и остынет постель в ночи,
сердце мёртвой тоской набухнет.

Или всё нажитое – комом,
чтобы в городе незнакомом
снова обзаводиться домом
и чужих узнавать людей,
что привыкли к иным законам -
откровеннее и лютей…

Но покуда ценой такою
не куплю своего покоя.
Хоть порою до паранойи
бессловесная давит глушь,
остаюсь. Я отец и муж
в этом городе над рекою.

Всё имеет и цель, и суть,
основанье и приращенье,
если даже столетний путь
завершается возвращеньем.
Всё имеет и свет, и след,
осязаемо и упруго,
если двадцать протяжных лет
Пенелопа ждала супруга.
Но, грядущим певцам в пример,
допускать не желая фальши,
хитроумный слепец Гомер
не пропел, что случилось дальше…

2000 г.

"Из трещинок и нор…"

Брату Борису

Из трещинок и нор
невемые года
в ладони старых гор
стекается вода -
как будто человек,
дав хлеба лошадям,
подставился навек
светилам и дождям.
В жары да холода
заветрел, употел -
хотел умыться, да
уснул, не утерпел.
И, влагой поглотя
несметные срока,
сбегает по локтям
прохладная река…

Ай, воля-голытьба!
Да много ли труда,
коль сгнили желоба,
исчезли привода?
Душе да голове
по нынешней поре -
лишь кони на траве
да церква на горе,
коровы на мостах
в ошмётках кизяка,
да речи на устах
в домах из листвяка,
да шедшие сюда
утеху обрести,
покуда есть вода
в родительской горсти…

"Стрижи, как будто хлопья сажи…"

Стрижи, как будто хлопья сажи,
и хлопья сажи, как стрижи,
почти неразличимо схоже
закладывают виражи.
Кругом подвох, везде обманка -
ни в чём незыблемости нет:
едва уверился – на свет
уже является изнанка…

Но с приближением концовки
припоминается и то,
как мама зимнее пальто
сдавала для перелицовки
и как великие умы,
дивясь, разглядывали снимки
обратной стороны Луны -
совсем не тёмной половинки…

Куросан

Слово знаю – Куросан.
Смутно да красиво…
Куросан – не круассан
и не Куросио:
в небо выйдя, говоришь
с целой степью разом,
хоть рукой подать – Париж
с Фершампенуазом.

От недюжинной войны
дюжинного года
эхо прежней старины,
дальнего похода.
Да иная новина
меньше ли жестока?
Приходили имена
после и с востока…

Упирается быльё
разворошенное:
это местное, своё,
доморощенное…

Кочевали степняки
здесь – да миновали.
Казаки да мужики
не именовали.
Ветерок по волосам,
перекат лопочет…
Куросан так Куросан -
кура перескочит.

Временами пролились
молодые воды,
языками заплелись
разные народы -
скотоводы да купцы,
пахари да стражи…

А бывали огольцы,
что ныряли даже!
Так рассказывал отец
в давнем разговоре:
разбегается малец -
по колено море…
Проезжаю мимо сам -
сердце отдыхает:
и неполон Куросан -
а не пересыхает.

"Бабьим летом на сытой ярмарке…"

Бабьим летом на сытой ярмарке
в яр да морочный раскардаш
продавал наливные яблоки
избоченившийся торгаш.
С прибауткою да прибавкою
всё нахваливал, зазывал
и промеж разговора бабкою
громко маму мою назвал.
Будь варначьи дела посильными -
обязательно бы убил…
Будь те яблоки молодильными -
обязательно бы купил.