Н. остановился у двери и пошел дальше к себе. Значит – только завтра.
Очень холодно, или это только кажется от лунного света?
Альманах "Круг", Париж. 1938, № 3.
В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ
Подчиняясь внутреннему закону свободы, пишу от первого лица. Свобода – сестра одиночества. Поэтому, все утверждения замыкаются в личном опыте, все отрицания в личной судьбе.
Все же "я" здесь не то, заменяющее имя (на английском языке прописное "I"), а как бы собирательное. За всех близко-думающих, часто не любимых, незнакомых, - к тем любимым и понятным, нередко думающим иначе… не за это ли "иначе" любимым?
С первого слова, с первой полумысли – смущение, столкновение совести и чувства. Любовь к врагу: любовь - предпочтение, любовь – нежность, и равнодушие (если не раздражение) к союзнику. Внимание бескорыстно-щедрое к избранным – нетерпение к достойным и неблагодарность к тем, кто полюбил лучшее во мне.
Совесть (которую почти физически ощущаю в груди, над сердцем) ошибиться не может. Значит, ошибается чувство. Возможно, конечно, совпадение выбора сердца, воли, совести, разума. Подобный опыт, если даже единичный и случайный, – "бессмертья может быть залог". Он, как звезда, ведет, не освещая пути. Как все, что совершенно, он только подчеркивает условность остального.
(Есть расстояние, но нет противоречия между "идолом" и действительностью, которая тянется к нему и стыдливо от него прячется в бедности своей и пороке…)
Вдохновение: любви, творчества, веры, выводит из одиночества. Но здесь кончается и свобода. Она приносится в дар чему-то, или кому-то (в залог верности, в знак благодарности, за прерванный монолог, за возможность разговора, творчества, молитвы…).
Власть над вдохновением – одно из определений таланта. Не мысль, вызывающая слово, не чувство, подсказывающее действие – а наоборот. Ложь, доведенная до предела, возвращенная к своему источнику, магически превращается в правду (художественную).
Словесная стихия, как водная. Нужно покориться ей для того, чтобы потом подчинить ее себе. Доверяя воде, тело держится на поверхности и плывет, движения его следуют ритму. Мысль тоже должна быть доверчива и ритмична. (По Розанову – "музыкальна", чтобы быть достойной выражения.)
Но в сознание (лоно мысли), которое в чем-то совпадает с совестью (этимологический корень тот же), нет ни слова, ни даже звука. Скорее что-то похожее на неровно и тяжело бьющийся пульс, то учащенный, то медленный.
Не все находит свое "музыкальное" выражение. И едва ли только лучшее. По праву, по справедливости, должно было бы быть услышанным и то, что вне музыки. "По совести", которая как-то музыке противоположна.
Революция, например, очищенная от жертвенности, романтизма, горя и героизма, революция сама по себе, не "звучит". Не потому ли, что "свобода, равенство и братство" – эмблемы мировой совести – антимузыкальны?
Но революция права. Права земная совесть. Что же делать с музыкой?..
"…звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли". Но и они, эти "скучные песни", незаменимы. И песня о совести, самая земная, самая скучная из них, продолжает звучать независимо, неприветливо и неотразимо. (Не так ли звучит поэзия Некрасова?) Значит, совесть одна из муз, и как обнадеживающе-безутешно такое песнопенье!
Я не умею ее определить, но она стала для меня привычным "общим знаменателем", к которому можно свести все. Задача этим далеко не решена, но не случайно же она невольно становится темой всего, о чем не лениво и не мечтательно думаю.
Мне не очень нравится ее имя – "совесть" Но оно, как магнит, притягивает разрозненные впечатления, обрывки беспредметных желаний, бесцельных стремлений, ясные, но, как в бреду, ничем не связанные между собой мысли.
У меня нет формулы для нее в действенной жизни. Но я знаю, что как на туманной, испорченной сильным светом фотографической пластинке, на ней отпечатаны все жизненные заветы.
От предметов, понятий, голосов тянутся невидимые электрические провода – по ним, при желании, можно пустить ту энергию, природа которой неизвестна мне, но которая, как электрическая, может привести в движение и осветить все (по-иному и вне обычных законов механики и света).
В комнате утро. За окном вымытый, бодрый, будничный город. Радио дуэтом передает цыганский романс "две гитары за стеной…" и рекламы дамских (уже весенних) мод.
На столе новый роман. Героиня любит и умирает любя (несчастный случай или самоубийство?). Газета: фотография убийцы, разоблаченного полицией, на первой странице, скрыто-тревожные вести на второй.
В памяти лоскутки какого-то доброго сна, смешанные с отрывками из вчера виденной пьесы советского автора, и обычные, неуютно-практические, догадки о том, что делать дальше…
Холодно… все это замечается непосредственно телом, рассудком. Убедительно и хаотично. Но стоит повернуть "выключатель", и все освещается по-новому, строгим, грустным, верным светом.
Площадь за окном, мило похожая на провинциальную, модные платья, цыганское "милый, это – ты ли?" – уже не "пошлость" жизни, а ее биология, от которой нельзя оторваться, которую надо нести в себе. "Нельзя", "надо" – слова диктуемые совестью. Книга убеждает в частном случае, потому что правдива "вообще" (и в ней слышна далекая тема возмездия). Убийцу наверно казнят. Законно – и глубоко несправедливо, как всегда смертная казнь. Газетные сообщения напоминают сентябрь… почти физическая тревога, оттененная спокойной, какой-то смиренной осенью. Слабость и ясность в голове (как от болезни). Противоречивые, смущенные чувства. Стертые понятия, индивидуально обновленные, различные и похожие друг на друга. Нестройные разговоры, приведшие к мысли о непротивлении злу. Задумчивость о природе зла… смутное предположение, что его в положительном смысле вовсе нет, что "оно" отсутствие или искажение добра. Во всем этом стойкая неспособность принять что-нибудь до конца. Догадка, что судить совестью можно только себя, – других судят сердце и ум. Совесть только жалеет.
Следя за советской пьесой, чувствовала (узнавая в себе это чувство), как тянет "туда". Словно на улицу из комнаты. Не к свежему, бодрому воздуху, а в уличную толпу, где, сливаясь со всеми, легче нести свою одинокую "неповторимую" личность. Родина эта та страна, где – рядом живут старые и молодые, где наглядна непрерывность жизни, преемственность дела, - отсюда серьезность и осмысленность собственного участия.
Советский "коллектив" - это все-таки грубое издание того же учения о братской любви. Такой трудной, такой ничего-не-заменяющей, такой человеческой (не человечной)…
Но – опять поворачивается выключатель… и пошлость снова становится пошлостью, которую принимаю только потому, что она приятна мне. Роман убедителен, потому что писал его талантливый человек. Героиня его умирает от своего личного горя любви, а не от ужаса перед вечным, всюду разлитым, любовным неравенством.
"Совесть" звучит фальшиво в применении к убийству с целью грабежа. Не так называют ее республиканцы в Испании, не помнят и не верят в нее германские евреи… и кажется несомненным, что советская Россия предала ее как основное в истории русской духовности, в традиции русской культуры… Какое же отношение имеет "она" к жизни цельной и противоречивой, жестокой и убедительной? (Страдание и страх. Преданность и предательство. Красота, которая "спасет мир", но стремление осуществить которую влечет за собой гибель? Страсть и безразличие. И, наконец, крик радости и боли, в котором чужой волей рождается человек – и завистливоосуждающее молчание, которым провожают его, уходящего по своей воле…) Никакого, как будто. И все–таки, в этом мире, который есть, существует память, мечта, знание о том, который должен быть. И как бы для проверки этого знания – аппарат совести, условный и точный как хронометр.
Вечер в кафе. Темп мысли меняется от рассеянности (голоса, лица) и усталости. (Утомляет "опыт свободы" – условие этой записи.)
Как многие, я привыкла думать только "по поводу" – как бы в порядке жизненной необходимости. Думая, для себя, привыкла обращаться к кому-то с неясным ожиданием личного ответа. Но "свободно и одиноко", значит обо всем, ко всем (или к никому). Не выбирая, не поддаваясь наркотическому действию слова – тихо, сухо, и даже торопливо.
Здесь, a propos, несколько слов в пояснение названия.
"Последняя минута" не та, после которой конец или перемена. Это – любая минута, в которую можно остановить работу мысли и составить "инвентарь" того, что уже есть собственность сознания.
Зачем это нужно? Вовсе не нужно, вероятно, но всегда может понадобиться и всегда покажется, что еще рано…
Так иногда в рассеянной задумчивости, при двойном, сумеречном свете, вдруг начинаешь перебирать зачем-то сохранившиеся письма, перелистывать старые книги, пересматривать фотографии, перечитывать дневники… только для того, чтобы опять сложить все в сундук или корзину на чердаке и, утомившись, вернуться к жизни, в которой ничего, собственно, не собираешься менять.
Эта запись – одно из таких "путешествий на чердак". Как всегда случайно, и как всегда на "всякий случай".
Случаев возможно только два: любви или смерти (иногда это произносится: счастья или истины).
"Чего Вы ищете, истины или счастья?" (из недавнего разговора). Думаю, что как все, и того и другого. В разное время, разным в себе. Линии этих стремлений не параллельны, но перпендикулярны завязаны узлами, как нити сети. Поэтому так медленно и осторожно продвижение, – с памятью о другом направлении.
Об "истине" знаю только то, что она не всегда похожа на "правду". Лично сталкивалась с ней всегда неожиданно, и всегда на дороге к счастью (чаше на обратном пути…).