Неудачно выражение "убивать время": именно так оно необычайно оживает. Одни "измеряют" его – шагая по платформам, коридорам, читая – просто или с конца к началу вывески. Другие его игнорируют – играя (карты и проч.), читая "вагонные" романы (какое признание скуки, если для нее существует целое литературное производство!?.). Бывают разговоры. Здесь люди спокойные, уверенные и/или наивносчастливые, рассказывают, слушают. Спорят, рассуждают (часто не замечая собеседника) люди с какой-нибудь умственной или душевной "манией". – Даже со скуки так разговаривать можно только о вечносверлящем…
Есть и такие, что молча и долго "курят ни о чем" – эти знакомы с ней более близко и длительно.
В другой плоскости скука обусловливается не только "локальными", хотя все еще внешними причинами. Перевод здесь: вместо "нечего делать" – не для чего делать. Коротенькое "для" , рассекая слово, заключает в себе весь ужас такого состояния. Непосредственного дела может быть сколько угодно (каждый знает, как много срочного в любое время) - но - руки связаны ощущением ненужности в конечном счете. "Конечный счет" совсем не философского свойства – скорее социального, если допустимо здесь такое слово.
Пример такого, почти физического, ленивораспущенного у одних, суховато-стойкого у других, скучания мы, эмигранты. Чувствую, что затрагивая этот вопрос, перехожу как бы в другую тональность. Все-таки: для меня "эмигрантский молодой человек" – прежде всего человек скучающий , хотя бы только общественно, но уже непоправимо-скучающий. Чем он сильней, умней, здоровей – тем более трагически и все углубляя скучающий… Это естественно: всякое "дело" интересно, только если оно является продолжением , – если присутствует в нем живая память о начале и конце. В этом его смысл – двигатель жизни действенной. Наши "дела" или романтично-бесконечны, или унизительно-"однодневны". Сегодняшний день скучен по природе. Значительно, любопытно, весело, интересно – относится к ощущению "завтра" и "вчера" в каждом данном мгновении.
Мы же живем как бы в отрезке времени, в отрезке общества, и только биологически делаем то, что люди в нормальной обстановке делают и социально. Зарабатываем и тратим деньги, читаем и пишем, создаем и разрушаем семью и т. д…
Для нас "скучно" слово скорее страшное, чем стыдное.
Наконец – (пишу: наконец, и думаю: быть может, то, о чем впереди, совсем, и далеко не последнее…) о той скуке, которая ничем внешним и общим не определяется. Как бы скучание безотносительное. В жизни оно почти не проявляется, часто даже помогает, толкает "действовать".
Не знаю – рождается ли с этим человек, или это приходит постепенно – всегда неожиданно, всегда безвозвратно… Во вс яком случае, это одна из первых "физиологических мы слей", которые стоит додумать. Здесь, "скучно" – сугубо-индивидуально и ни на какой общий язык не переводимо.
На дне ее самое тяжкое испытание человека. Когда образуется пустота в груди и тишина в голове (как бы остановка в беспрерывно работающем сознании), постепенно возникает та необычайная прозрачность чувств и мыслей (редких), с которых собственно и начинается настоящее, творческое – не приблизительное, а приближающее. Это состояние называется скукой. Первый раз похоже на головокружение, или на то чувство, которое испытываешь, проснувшись от внезапной остановки в ночном поезде. В наступившей тишине странно отчетливы предметы, в полумраке, каждое – шепотом – слово. Впечатление слегка жуткое, и долго потом боишься такого неизбежного перебоя внутренней машины, в глубине заведенной (чем угодно – мыслью, впечатлением, верой, влюбленностью…). Неизбежного, потому что за первым – второй и третий раз – и все длительней головокружение, ощутимей пустота, полнее тишина. Приходят такие минуты как бы в полном противоречии с жизнью человека: за внимательным чтением, во время напряженного разговора, часто за интересным делом, даже в любви – рукопожатие, слово, поцелуй могут вызвать такое головокружение (после чего неловко смотреть друг другу в глаза). Самое яркое скучание невероятно совпадает с предпоследней минутой в достижении цели. Когда ясно, что "возможно" или же "решено", по всему телу волной проходит "скучно" – не только то, к чему лихорадочно стремишься – а вообще – до и после… "ничего уже не значит, что задача решена".
Позднее такое состояние перестает быть новым (привыкают и к этому). Тогда начинается настоящая борьба со скукой. В этом как бы задание человеку, загадка его для других: до чего он доскучается, и доскучается ли вообще?
Первый шаг (как во всем) – преодоление стыда и страха. Не может быть стыдно, потому что скучать высоко-человечно – хотя:
…так скучать, как я теперь скучаю,
Бог милосердный людям не велел.
(Г. Адамович)
Все же, только в таком скучании возникшее – ценно.
Все "вечное", за все годы человеческой мысли, должно быть и было послемыслием к основному: "скучно жить на этом свете". Америки (во всех смыслах), вероятно, открывались именно скучающими людьми.
Кто-то сказал, что скука – самое нетворческое состояние. Думаю, что сказавший давно не "слышит" этого слова. В глубине ее только и возможно то творчество (еще одно – "остывшее" слово), которое напряженностью своей перебрасывает "ток" в чужое сознание, чужую жизнь.
Лучшие стихи вовсе не вдохновенные – сумеречные они, тихо-скучающие… (даже без примеси "поэтической грусти" или "метафизической тоски").
О любви (опять – "убитое" слово): пока не стало впервые скучно – нет ее, настоящей. В скучании сгорает то, что поддается лучам жизни, после этого в "несгораемой" связи возможно "творимое" и "творящее" отношение к человеку – рождается мечта о нем, которая как бы тянет за собой его судьбу…
Ни думать, ни любить, ни писать нельзя, когда все кругом "звучит", когда тело проникнуто дрожью – глаза ищут и ждут – оставаясь слепыми…
Скука – зрячая. Скука – ясновидящая.
Страх скуки. Здесь, лучше всего о себе. Приближение ее всегда чувствую, всегда неизменно боюсь, как знакомой болезни – всегда после вспоминаю о ней, как о лучшем, что было в жизни. Самые светлые часы – часы глубокого, безысходного скучания. Летом – (время какой-то телесной скуки) она залог отдыха – не только физического. Сумерки - если привыкнуть к ним – дать выкристаллизоваться чистой скуке – время тишайшей доброты мысли. Скучные дни – те, в которые делалось (благодаря инстинктивному отбору) самое нужное, полезнейшее дело, говорились скупые, простые, веские слова. Книги, за которые скучно было приниматься – те, от которых осталась как бы память о взаимном напряжении – о взволнованном сопротивлении. Наконец, люди по–настоящему близкие – те, с которыми изжит период совместного скучания.
Если не стыдиться, не бояться скуки – исчезает необходимость борьбы – бесплодной и утомительной… "Один китаец сказал, что все китайцы лгут" – приходит на ум: "значит, когда закончится борьба со скукой, станет еще скучнее?" – Не знаю, не имея исчерпывающего опыта. Но, кажется мне, – в покорной независимости от нее рождается настоящая власть – если не над жизнью (всегда ускользающей), не над смертью (всегда невероятной и все-таки реальной), то над собственным отношением к тому и другому. Как бы власть над умствующей совестью.
Есть выражение: "серая скука". Серое, все-таки, какая-то гармония – черного и белого (кажется) в правильной пропорции…
По существу, тема скуки – глубоко-поэтическая. Поэтическая в том смысле, в котором слова и рассуждения о ней остаются только словами и рассуждением.
О том, как в одиноком, будничном, упорном скучании постепенно теряешь ощущение своего навязчивого "я" – пока, наконец, – в новой пустоте не возникнет высокая неразборчивость внимания – ко всему, не поразит ясностью то, о чем в прошлом только недоумение (как рыбка, в маленьком домашнем аквариуме, – блеснет и исчезнет, тоненькая "истина")… О том, как в невольном общении (от "нечего делать") с всегда мертвенно-декоративной природой – вдруг начинаешь видеть умную, четкую ее красоту… О многом другом хотелось бы написать поэму. Невозможно это, потому что напряженно-спокойная музыка ее слышна только под "наркозом" скуки. Угадать "дозу" очень трудно…
Или же нарисовать ее: кресло – окно, открытое в бесконечно-белые сумерки – никого; книга, неразрезанная – седые от сухости цветы в вазе – ничего. Сдержанный полет во всем…
Еще можно было бы написать "Мой роман со скукой". Длинный, психологически-углубленный рассказ – о первой встрече, первом сопротивлении, первой потере, последней благодарной памяти.
Каждый мог бы, и для каждого (в слегка искусственном освещении, конечно) это была бы "величайшая" повесть о самом себе.
Об этом не пишут. Страшно об этом писать… что останется человеку, сумевшему сказать о тайнопустеющем, стыдном и светлом?
Альманах "Круг", Париж. 1936, № 1.