Киплинг Редьярд Джозеф - Ким стр 12.

- Я провожу тебя немного, Друг Всего Мира, тебя и твоего желтолицего. - Старый военный трясся на худом кривоногом пони по деревенской улице, окутанной утренним сумраком. - Прошлая ночь подарила много воспоминаний моему старому сердцу, и это было благословением для меня. Действительно, пахнет войной. Я чувствую ее запах. Смотри! Я взял с собой меч.

Длинноногий, он сидел на низенькой лошаденке, положив руку на рукоятку большого меча, висевшего сбоку, и свирепо глядел куда-то поверх плоской равнины на север.

- Скажи мне еще раз, каким он явился тебе в видении? Полезай сюда, садись позади меня. Лошадь может везти двоих.

- Я ученик этого святого, - сказал Ким, когда они проехали деревенскую околицу. Крестьяне, казалось, были огорчены тем, что расстались с ними, но жрец попрощался с ними холодно и сдержанно. Он зря потратил опиум на человека, при котором не было денег.

- Хорошо сказано. Я не слишком привык к святым, но почитать старших всегда хорошо. В теперешнее время почтения не встретишь... Даже когда комиссар-сахиб приезжает посетить меня. Но зачем же тому, чья звезда приведет его к войне, следовать за святым человеком?

- Но он действительно святой человек, - серьезно сказал Ким. - Святой и в правдивости своей, и в речах, и в поступках. Он не похож на других. В жизни я не видел такого человека. Мы не гадатели, не фокусники и не нищие.

- Ты-то нет, это я вижу. Но того я не знаю. Однако шагает он хорошо.

Ранняя утренняя свежесть бодрила ламу, и он шел легко, широкими верблюжьими шагами. Он глубоко погрузился в созерцание и машинально постукивал четками.

Они двигались по изборожденной колеями, истоптанной дороге, извивавшейся по равнине между большими темно-зелеными манговыми рощами. На востоке тянулась призрачная цепь увенчанных снегами Гималаев. Вся Индия работала на полях под скрип колодезных колес, крики пахарей, шагающих позади волов, и карканье ворон. Даже пони оживился под влиянием обстановки и чуть не затрусил, когда Ким положил руку на стременной ремень.

- Я жалею, что не пожертвовал рупии на храм, - промолвил лама, добравшись до восемьдесят первого - и последнего - шарика своих четок.

Старый военный проворчал что-то себе в бороду, и лама тут только заметил его присутствие.

- Так ты тоже ищешь Реку? - спросил он, обернувшись.

- Теперь настали другие времена, - прозвучал ответ. - На что нужна река, кроме как на то, чтобы черпать из нее воду перед закатом солнца? Я еду показать тебе ближний путь к Великой Дороге.

- Это любезность, которую следует запомнить, о доброжелательный человек! Но к чему этот меч?

Старый военный казался пристыженным, как ребенок, пойманный за игрой в переодеванье.

- Меч, - повторил он, трогая оружие. - О, это просто моя причуда, стариковская причуда! Правда, полиция приказала, чтобы по всему Хинду ни один человек не смел носить оружие, но, - внезапно развеселившись, он хлопнул ладонью по рукоятке меча, - все констабили в округе мои знакомцы.

- Это нехорошая причуда, - проговорил лама. - Какая польза убивать людей?

- Очень маленькая, насколько мне известно, но если бы злых людей время от времени не убивали, безоружным мечтателям плохо пришлось бы в этом мире. Я знаю, что говорю, ибо видел, как вся область к югу от Дели была залита кровью.

- Что же это было за безумие?

- Одни боги знают - боги, пославшие его на горе всем. Безумие овладело войсками, и они восстали против своих начальников. Это было первое из зол и поправимое, если бы только люди сумели держать себя в руках. Но они принялись убивать жен и детей сахибов. Тогда из-за моря прибыли сахибы и призвали их к строжайшему ответу.

- Слух об этом, кажется, дошел до меня однажды, много лет тому назад. Помнится, этот год прозвали Черным Годом.

- Какую же ты вел жизнь, если не знаешь о Черном Годе? Нечего сказать, слух! Вся земля знала об этом и сотрясалась.

- Наша земля сотрясалась лишь раз - в тот день, когда Всесовершенный достиг просветления.

- Хм! Я видел, как сотрясался Дели, а Дели - центр Вселенной.

- Так, значит, они напали на женщин и детей? Это было злое дело, за совершение которого нельзя избегнуть кары.

- Многие стремились к этому, но с очень малым успехом. Я служил тогда в кавалерийском полку. Он взбунтовался. Из шестисот восьмидесяти сабель остались верны своим кормильцам, как думаешь, сколько? - Три. Одним из троих был я.

- Тем больше твоя заслуга.

- Заслуга! В те дни мы не считали это заслугой. Все мои родные, друзья, братья отступились от меня. Они говорили: "Время англичан прошло. Пусть каждый сам для себя отвоюет небольшой кусок земли". Я толковал с людьми из Собранна, Чилианвалы, Мудки и Фирозшаха. Я говорил: "Потерпите немного, и ветер переменится. Нет благословения таким делам". В те дни я проехал верхом семьдесят миль с английской мем-сахиб и ее младенцем в тороках. (Эх! Вот был конь, достойный мужчины!) Я довез их благополучно и вернулся к своему начальнику - единственному из наших пяти офицеров, который не был убит. "Дайте мне дело, - сказал я, - ибо я отщепенец среди своего рода, и сабля моя мокра от крови моего двоюродного брата". А он сказал: "Будь спокоен. Впереди еще много дел. Когда это безумие кончится, будет тебе награда".

- Да, когда безумие кончается, обязательно следует награда, не так ли? - пробормотал лама как бы про себя.

- В те дни не вешали медалей на всех, кому случайно довелось услышать пушечный выстрел. Нет! Я участвовал в девятнадцати регулярных сражениях, в сорока шести кавалерийских схватках, а мелких стычек и не счесть. Девять ран я ношу на себе, медаль, четыре пряжки и орденскую медаль, ибо начальники мои, которые теперь вышли в генералы, вспомнили обо мне, когда исполнилось пятьдесят лет царствования Кайсар-э-Хинд, и вся страна ликовала. Они сказали: "Дайте ему орден Британской Индии". Теперь я ношу его на шее. Я владею моим джагиром ; государство пожаловало его мне, это - подарок мне и моим потомкам. Люди старых времен - ныне они комиссары - навещают меня... Они едут верхом между хлебами, высоко сидя на конях, так что вся деревня видит их; мы вспоминаем о прежних схватках и обо всех погибших.

- А потом? - промолвил лама.

- О, потом они уезжают, но не раньше, чем их увидит вся деревня.

- А что ты будешь делать потом?

- Потом я умру.

- А потом?

- Это пусть решают боги. Я никогда не надоедал им молитвами, не думаю, чтобы они стали надоедать мне. Слушай, я за долгую свою жизнь заметил, что тех, кто вечно пристает к всевышним с жалобами и просьбами, с ревом и плачем, боги спешно призывают к себе, подобно тому, как наш полковник вызывал к себе невоздержанных на язык деревенских парней, которые слишком много болтали. Нет, я никогда не надоедал богам. Они это помнят и уготовят мне спокойное местечко, где я уберу подальше свою пику и буду поджидать своих сыновей; их у меня целых трое... все рисалдар-майоры... служат в полках.

- И они тоже, привязанные к Колесу, будут переходить от жизни к жизни, от отчаяния к отчаянию, - тихо промолвил лама, - горячие, беспокойные, требовательные.

- Да, - засмеялся старый военный. - Трое рисалдаров в трех полках. Они, пожалуй, охотники до азартных игр, но ведь и я такой же. Им надо хороших коней, а теперь уж не приходится уводить коней так, как в прежние дни уводили женщин. Ну что ж, мое поместье может оплатить все это. Ты что думаешь? Ведь это - хорошо орошенный клочок земли, но мои люди надувают меня. Я не умею просить иначе, как с помощью острия пики. Уф! Я сержусь и проклинаю их, а они притворно каются, но я знаю, что у меня за спиной они зовут меня беззубой старой обезьяной.

- Разве ты никогда не желал чего-нибудь другого?

- Еще бы, конечно, тысячу раз! Вновь иметь прямую спину, плотно прилегающее колено, быструю руку и острый глаз, и все то лучшее, что есть в мужчине. О былые дни, прекрасные дни моей силы!

- Эта сила есть слабость.

- Так оно действительно и вышло, но пятьдесят лет тому назад я доказал бы противное, - возразил старый воин, вонзая острый край стремени в худой бок пони.

- Но я знаю Реку Великого Исцеления.

- Я столько выпил воды из Ганги, что со мной чуть водянка не сделалась. Все, что она мне дала, - это расстройство желудка, а силы никакой.

- Это не Ганга. Река, которую я знаю, смывает все грехи. Кто причалит к ее дальнему берегу, тому обеспечено освобождение. Я не знаю твоей жизни, но лицо твое - лицо почтенного и учтивого человека. Ты держался своего пути, соблюдая верность в то время, когда это было трудным делом, в тот Черный Год, о котором я сейчас припоминаю другие рассказы. А теперь вступи на Срединный Путь, который есть путь к освобождению. Прислушайся к Всесовершенному Закону и не гонись за мечтами.

- Так говори же, старик, - военный улыбнулся, слегка поклонившись. - Все мы в нашем возрасте становимся болтунами.

Лама уселся под манговым деревом, тень от листвы которого клетчатой тканью падала на его лицо; военный, выпрямившись, сидел верхом на пони, а Ким, убедившись, что поблизости нет змей, улегся между развилинами скрюченных корней.