- Сообщения из провинций, находящихся во власти диких унитариев, - повторил молодой человек вибрирующим, металлически звонким голосом, заставившим старичка в красном мундире раскрыть глаза, не смотря на то, что он успел уже окончательно заснуть.
- Вот как я требую, чтобы их называли впредь, я уже раз приказывал вам это! Дикие - слышите ли вы? - Дикие унитарий.
- Да, превосходнейший сеньор, дикие.
- Вы кончили? - обратился генерал к третьему секретарю.
- Да, превосходнейший сеньор.
- Читайте.
Секретарь стал читать следующее:
"Да здравствует Аргентинская конфедерация!
Да погибнут дикие унитарий!
Буэнос-Айрес, четвертого числа месяца Америки 1840 года, тридцать первого числа месяца Свободы, двадцать пятого числа месяца Независимости и одиннадцатого числа месяца Аргентинской конфедерации".
Глава VII
ЛОГОВИЩЕ ТИГРА
(ОКОНЧАНИЕ)
С минуту продолжалось молчание, затем Росас продолжал, обращаясь к одному из секретарей.
- Сообщения из Монтевидео выписаны?
- Да, превосходнейший сеньор.
- А сведения, полученные от полиции?
- Записаны, как ваше превосходительство изволили приказывать.
- В котором часу должно было состояться отплытие?
- В десять часов.
- Теперь уж четверть первого, - сказал генерал, посмотрев на свои часы и вставая с места, - они, как видно, побоялись, струсили. Вы можете удалиться, - обратился он к секретарям. - Эх, черт возьми! Что это? - воскликнул он, увидав человека, спавшего свернувшись клубком в углу комнаты, укутанного священническим плащом. - Эй, падре Вигуа! Проснитесь! - крикнул он, сопровождая эти слова злобным и сильным пинком ногой в бок спящего человека. - Эй, ваше преподобие!
Страшно вскрикнув от боли, тот разом вскочил на ноги, путаясь в своем подряснике.
Секретари один за другим вышли, любезно улыбаясь милой шутке его превосходительства.
И вот Росас остался один с этим мулатом низенького роста, коренастым, широкоплечим, заплывшим жиром, с коротким широким, точно расплющенным носом, в безобразных и бесформенных чертах лица которого угадывалась самая низкая степень умственного развития, почти граничившая с идиотизмом.
Этот человек, одетый в священнические одежды, был одним из двух полуидиотских существ, которыми развлекался Росас.
Побитый и испуганный мулат, потирая плечо, глупо смотрел в лицо своего господина.
Росас, в свою очередь, глядел на него со смехом, когда вернулся генерал Корвалан.
- Что вы на это скажете, генерал, его священство изволили спать, тогда как я работал!
- Это очень дурно, - отвечал адъютант все с тем же невозмутимым видом.
И потому, что я его разбудил, он сердится.
- Он меня побил, - сказал мулат глухим жалобным голосом, осклабив бледные губы, за которыми виднелось два ряда очень мелких острых зубов.
- Это не беда, падре Вигуа. То, что мы сейчас будем кушать, приведет ваше священство в прекрасное расположение духа. Доктор этот ушел, Корвалан?
- Да, сеньор.
- Он ничего не сказал?
- Ничего.
- В каком положении этот дом?
- В надежном: в передней восемь человек, в бюро три адъютанта и во дворе пятьдесят человек солдат.
- Хорошо, иди теперь в бюро.
- А если явится начальник полиции?
- То он вам скажет, что ему будет угодно.
- А если начальник…
- А если сам черт явится, то пусть он вам скажет, что ему будет угодно, - резко прервал его Росас!
- Это прекрасно, превосходнейший сеньор!
- Слушай меня!
- Да, сеньор.
- Если придет Куитиньо, предупреди меня.
- Хорошо.
- Ну, а теперь ступай, хочешь, может быть, есть?
- Благодарю, ваше превосходительство, я уже ужинал.
- Тем лучше для тебя. Пошел вон!
И Корвалан побежал со всех ног в ту большую комнату, в которой валялись на стульях трое неприятного вида мужчин, которых мы уже видели раньше. Комнату эту старичок назвал бюро, быть может, потому, что при начале своего управления Росас устроил в ней комиссариатское бюро, но теперь это помещение служило одновременно курительной комнатой и дежурной караульной, то есть кордегардией для адъютантов генерала Росаса, который, перевернув весь порядок внешней и внутренней политики, точно также превращал день в ночь и ночь в день, посвящая ее своим трудам, трапезам и удовольствиям.
- Мануэла! - крикнул Росас, как только удалился Корвалан.
И, продолжая звать, он вошел в смежную комнату, освещенную одной сальной свечей, оплывшей до такой степени, что она почти не давала никакого света.
- Татита! - отозвался из ближайшей комнаты чей-то голос, и молодая женщина, которую мы уже видели спящей во всем своем наряде, появилась на пороге, потирая глаза.
То была женщина лет двадцати двух или трех, не более, высокого роста, чрезвычайно стройная и грациозная в высшей степени, черты ее лица тонкие и прекрасные, как у античной статуи, казались еще краше от кроткого и умного выражения больших черных глаз и неуловимой прелести улыбки.
Лицо ее имело тот особый оттенок бледности, который свойственен людям, живущим главным образом чувством и сердцем, ее немного низкий лоб отличался, однако, очень красивой формой, а густые шелковистые черные волосы, еще рельефнее выделяли ее черты; чрезвычайно живые, блестящие черные глаза и тонкий изящный носик с подвижными ноздрями, немного большой рот с прекрасными зубами, постоянно мелькавшими между полуоткрытыми, прелестно очерченными губами, придавали ее лицу что-то капризное, прихотливое, своевольное, что как-то особенно шло ей. Это была дочь Росаса.
- Ты уже спала, не так ли? - приветствовал ее генерал, - Смотри, я на днях выдам тебя замуж за Вигуа, для того чтобы вы составили друг другу компанию и спали вместе. Мария-Хосефа пришла?
- Да, татита, она оставалась до половины одиннадцатого.
- А еще кто?
- Донья Паскуала и Паскуалита.
- С кем же они ушли?
- Мансилья их провожал.
- И больше никого не было?
- Пиколет.
- А-а!.. Carcaman! Он за тобой приударяет? Хм!
- Не за мной, а за вами, татита.
- А гринго, этот еретик, не приходил?
- Нет, сеньор, у него нынче ночью музыкальный вечер, слушают какого-то замечательного пианиста.
- А кто его приглашенные?
- Все англичане, я полагаю.
- Ну, в таком случае надо думать, что они теперь в самом отменном виде.
- Хотите кушать, татита?
- Да, прикажи давать ужин.
Донья Мануэла удалилась во внутренние покои, Росас присел на край своей кровати, снял сапоги, обутые на босую ногу, нагнулся, достал из-под кровати старые стоптанные туфли и, предварительно обтерев ноги, обулся, затем, запустив руку за пазуху, отстранил тонкой работы плотную кольчугу, доходившую до бедер, с видимым наслаждением стал почесываться. Более пяти минут он занимался этим делом с чрезвычайным усердием, получая полнейшее физическое наслаждение: видимо, это был грубый, неотесанный человек, державшийся, несмотря на свое высокое положение, привычек простолюдинов.
Вскоре вернулась его дочь и объявила, что ужин подан.
Действительно, в ближайшей комнате стол был уже накрыт: ужин генерала состоял из солидного куска жареного мяса, жареной утки, большого блюда пирожных со взбитыми сливками и блюда dulces, то есть сластей. Что же касается вин, то перед одним из приборов стояли две бутылки старого бордо.
Старая мулатка, давнишняя и единственная кухарка Росаса, стояла с блюдом в руках.
Генерал пронзительным голосом позвал своего капеллана, который успел уже заснуть крепким сном, прислонясь спиной к стене кабинета его превосходительства, и затем сел за стол.
- Хочешь жаркого? - спросил он у дочери, кладя себе на тарелку огромнейший кусок мяса.
- Нет, татита.
- Ну, так кушай утку.
И пока девушка, отделив крыло утки и скорее из приличия, чем из желания, принялась разрезать его, сам Росас с ненасытной жадностью уничтожал кусок за куском сочное мясо, не забывая при этом запивать большим стаканом вина.
- Садитесь к столу, ваше преподобие, - обратился Росас к Вигуа, пожиравшему глазами расставленные на столе блюда.
Он не заставил себя просить вторично.
- Положи ему, Мануэла, - сказал генерал.
Девушка положила на тарелку котлету и передала ее мулату, который кинул на нее злобный взгляд, взгляд голодного зверя. Росас заметил этот взгляд.
- Что с вами, падре Вигуа? - спросил он. - Почему вы с такой ненавистью смотрите на мою дочь?
- Она дала мне только кость, - отвечал ворчливо-плаксивым голосом мулат, запихивая в рот громадную краюху хлеба.
- Что это значит? Как же ты не заботишься о том, кто должен на днях благословить твой брачный союз со славным португальским идальго, сеньором доном Гомешем де Кастро, который подарил вчера два золотых его преподобию?! Это очень дурно с твоей стороны, Мануэла, встань и поди поцелуй у него руку, чтобы он простил тебя.