Творчество Ломоносова ознаменовало новую фазу в развитии русского барокко. Оно не отвергло, а претворило старую традицию, раскрыв ее потенциальные возможности. "Многие из его поэтических гипербол, – писал о Ломоносове И. П. Еремин, – сравнение России с небом, царя с орлом или солнцем и т. п. восходят именно к той поэтической фразеологии, основоположником которой в русcкой хвалебной поэзии был Симеон Полоцкий". И здесь дело не столько в отдельных мотивах, а в общей традиции метафорического стиля, раскрывшегося в петровском барокко. Риторическая "громкость" стихов Ломоносова отвечала устремлениям Петровской эпохи. Секуляризация поэзии, обновление поэтического языка и усиление его живописности, а главное, переход на новую систему стихосложения затушевывали её связь со старой традицией, но она все же улавливалась. Это и позволило В. Г, Белинскому утверждать, что "так называемая поэзия Ломоносова выросла из варварских схоластических реторик духовных училищ. XVII века". В известной мере это верно, хотя вряд ли можно считать старинные риторики "варварскими". Они опирались на наследие античности и Византии. И Ломоносов не отвергал это наследие. В "Риторике" 1748 года он настойчиво советовал "для подражания в витиеватом роде" подыскивать примеры "в славянских церьковных книгах и в писаниях отеческих (т. е. "отцов церкви". – А. М.), с греческого языка переведенных", в "прекрасных стихах и канонах" Иоанна Дамаскина, гимнолога Андрея Критского и в словах Григория Назнанзина (§ 147). Но Белинский относился резко отрицательно к этой традиции, что в известной мере уводило его от исторического понимания значения поэзии Ломоносова и ее эстетической ценности. И у Белинского вырвалось замечание, что Ломоносов был "великий характер, явление, делающее честь человеческой природе и русскому имени; только не поэт, не лирик, не трагик и не оратор, потому что реторика – в чем бы она ни была, в стихах или в прозе, в оде или похвальном слове, – не поэзия и не ораторство, а просто реторика". Но риторика была душою старинной поэзии. И для Ломоносова являлась большим достижением культуры начиная со времен античности. Он знал ее не только по рукописным латинским учебникам "Спасских школ". Большое значение для него имело вышедшее в 1625 году сочинение французского иезуита Никола Коссена (1580–1651) "О духовном и светском красноречии" (1626) – одна из влиятельных барочных риторик. Риторику Коссена упоминал Порфирий Крайский в своем курсе, который слушал Ломоносов. Возвратившись из Фрейберга, он 18 апреля 1741 года послал Д. Виноградову письмо с просьбой переслать ему в Марбург книгу Коссена (с. 66). Позднее, как установил акад. М. И. Сухомлинов, Ломоносов использовал ее при составлении своей "Риторики".Он также хорошо знал и книгу Франсуа Помея (1619–1673) "Кандидат риторики" (1661). Ломоносов был начитан в древнерусских сочинениях, являвшихся образцами "византийского искусства". "Они стихи мои осуждают и находят в них надутые изображения, для того что они самых великих древних и новых стихотворцев высокопарные мысли, похвальные во все веки и от всех народов почитаемые, унизить хотят", – жаловался он на своих "зоилов" в письме к И. И. Шувалову 16 октября 1753 года (с. 140). Ломоносов приводит четыре строки из "Илиады" в своем переводе:
Внезапно встал Нептун с высокия горы,
Пошел и тем потряс и лесы и бугры;
Трикраты он ступил, четвертый шаг достигнул
До места, в кое гнев и дух его подвигнул.
В том же письме приведено из "Энеиды" Вергилия описание "ужасного Полифема":
Лишася зрения, он дуб несет рукою,
Как трость, и ищет тем дороги пред собою.
Зубами заскрыпел и морем побежал,
Едва во глубине до бедр касался вал.
И строки из "Метаморфоз" (I, 179–180) Овидия:
Трикраты страшные власы встряхнул Зевес,
Подвигнул горы тем моря, поля и лес.
Ломоносов возводит свою образную систему к традициям античности, но его отношение к ней полно барочных пристрастии. Барокко искало в античности изображение сильных страстен, риторику, потрясающие воображение образы и ужасающие картины. И в "Риторике" (§ 143) Ломоносов приводит строки из Овидия ("Метаморфозы", XV, 524–529):
Раздранный коньми Ипполит
Несходен сам с собой лежит…
Он включает в "Риторику" (§ 155) описание отвратительных гарпий в "Энеиде":
Противнее нигде чудовищ оных нет,
Ни злейшей язвы ад на свет не испускал,
Имеют женский зрак ужасные те птицы.
И ногти острые, и смрадно гноем чрево,
От гладу завсегда бледнеет их лице.
Вместе с тем античные образы поэзии Ломоносова продолжали прикладную мифологию петровского времени, оперировавшую небольшим числом имен богов и героев, изображаемых на триумфальных арках и иллюминационных транспарантах. Чаще всего это. – "Российский Геркулес", побеждающий Немейского льва, Нептун, Минерва, тритоны, нимфы, эмблематические изображения и атрибуты – рог изобилия, масляничная ветвь мира. Ломоносов пользуется мифологическими именами, которые уже знакомы его "слушателям" и не оглушают обременительной эрудицией. Их упоминание высвобождает готовый запас связанных с ними представлении. Необходимо только усилить и подновить их восприятие, расцветить новыми сравнениями, придать им новую экспрессию и динамизм. Этим мастерством прекрасно владел Ломоносов.
Излюбленным мотивом петровского барокко было "падение Фаэтона", олицетворявшего непомерную гордыню и безрассудную дерзость. Мотив встречается у Симеона Полоцкого и был подхвачен Стефаном Яворским. В описании "сретения" Петра в Москве в ноябре 1703 года, разработанном риторами Славяно-греко-латинской академии, стояло:
Иже ся в уме своим силна быти мняше,
и аки бы Фаэтон мир вжещи хотяше
Славою и мужеством множайшия силы,
падает же поражен Орла росска стрелы…
Это уподобление стало настолько привычно, что в реляции о Полтавской победе, напечатанной в "Ведомостях" (1709, № 11), сообщается: "… вся неприятельская армия Фаэтонов конец восприяла".
Отправляясь от сложившейся традиции, Ломоносов в "Оде на прибытие императрицы Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург 1742 года…", подразумевая разгоревшуюся было новую войну со Швецией, говорит:
Там, видя выше Горизонта
Входяща готфска Фаэтонта
Против течения небес
И вкруг себя горящий лес,
Тюмень в брегах своих мутится
И воды скрыть под землю тщится…
А в оде 1759 года (на победы над королем прусским) пользуется изысканным метафорическим уподоблением:
Там Мемель в виде Фаэтонта
Стремглав летя, нимф прослезил,
В янтарного заливах Понта
Мечтанье в правду претворил.
Мемель, взятый русскими войсками 5 июля 1757 года, олицетворяет всю Пруссию и ее надменного короля, обращаясь к которому Ломоносов восклицает:
Парящей слыша шум Орлицы,
Где пышный дух твой, Фридерик?
Прогнанный за свои границы,
Еще ли мнишь, что ты велик?
В том же году Ломоносов, проектируя памятные медали, предложил изобразить на них падение Фаэтона, пораженного молнией Минервы (Елизаветы Петровны) на фоне Франкфурта-на-Одере.
Традиционный мифологический реквизит, обновляемый Ломоносовым, выступал на новом историческом фоне в знакомой, еще эстетически действенной художественной функции.