Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Тютчев в такой же степени пантеист и шеллингист, в какой он и бурный, неудержимый спорщик против этих направлений. Благообразная утопия не могла рассчитывать на его постоянство, он был слишком открыт влияниям действительности. Даты стихотворений Тютчева указывают, что здесь нет никакой хронологической последовательности: сперва одни позиции, потом другие. Свой манифест пантеизма "Не то, что мните вы, природа…" Тютчев пишет, очевидно, в 1836 году, а гораздо ранее, в стихотворении "Безумие" 1830 года, решительно и гневно высказывается против каких-либо идей в шеллинговском духе. Он и верил в эти идеи, и не верил поочередно, он метался от утверждения к отрицанию и обратно. Как это почти всегда бывает в его стихотворениях, Тютчев и здесь, в "Безумии", исходит из наглядного образа, со всей энергией прочувствованного, - из этой же энергии чувства почерпается у Тютчева и философская мысль. Описан пейзаж засухи, грозный, безотрадный в каждой своей подробности; бездождие, безветрие, солнечный пожар, человек затерян и затерт в горячих, иссушающих песках. Органическая жизнь, как кажется, прекратилась навсегда. А человек все еще "чего-то ищет в облаках" - ищет пантеистического бога, ищет признаков "мирской души", которая была бы милостива к нему, послала бы дождь, влагу, жизнь. В этом и состоит безумие человека. В последней строфе описано, как человек этот, припавший ухом к земле, надеется услышать движенье вод, бьющих под землей. К последней строфе существует комментарий (К. В. Пигарева): Тютчев подразумевает "водоискателей" (les sourciers). Комментарий этот можно продолжить. Водоискатели, рудознатцы - люди особого значения в глазах Шеллинга и его приверженцев. Водоискатели - посвященные, доверенные лица самой природы, Тютчев мог слышать в Мюнхене о прославленном водоискателе Кампетти, в 1807 году призванном в этот город. Кампетти был любимцем мюнхенских шеллингистов - Риттера, Баадера и, наконец, самого Шеллинга. О водоискателях Шеллинг писал в своих разысканиях о человеческой свободе (1809), хорошо известных Тютчеву. Таким образом, последняя строфа "Безумия" - по сюжету своему "строфа Кампетти" - точно указывает, с каким миропониманием ведет свой спор Тютчев.
В "Безумии" перед нами человек-одиночка, тот самый, для которого непосильно нести на одном себе долг одушевления мира, и поэтому все так бесплодно и безответно вокруг него. Пантеизму нужен был некоторый намек на широкие плечи коллективного человечества, чтобы возложить на них бремя всеобщей одушевленности.
В 1833 году Тютчев написал стихотворение:
С горы скатившись, камень лег в долине.
Как он упал? Никто не знает ныне -
Сорвался ль он с вершины сам собой
Или низвергнут мыслящей рукой?
Столетье за столетьем пронеслося:
Никто еще не разрешил вопроса.
<"Problème">
В 1857 году Тютчев снова воспроизвел это стихотворение - в альбоме Н. В. Гербеля, с вариацией в четвертой строке. Вместо стиха: "Или низвергнут мыслящей рукой" - написан был стих: "Иль был низринут волею чужой". Тютчев существенно исправил текст, хотя и с запозданием почти на двадцать лет. В первой редакции тема двоится и теряет ясность: "мыслящая рука" - эпитет сбивает с верного следа. Ведь философский вопрос не в том, мыслящая ли рука толкнула камень или же не мыслящая. Сюжет и проблема этого стихотворения не в руке, но в камне, в том, какова его судьба, каков способ его существования. В альбоме Гербеля появился наконец настоящий эпитет, соответствующий теме: сказано о "воле чужой", а это и было важно - к камню приложили внешнюю, чужую силу. Спор идет именно по этому поводу: каковы отношения камня ко всей природе в целом, как связаны в природе ее элементы - внешней связью или внутренней. Стихотворение Тютчева и в том и в другом своем виде перекликается с известным высказыванием Спинозы в письме к Г. Г. Шуллеру: обладай летящий камень сознанием, он вообразил бы, что летит по собственному хотению. В позднейшей редакции стихотворение Тютчева отчетливее выражает мысль Спинозы. По Спинозе, природа неорганична, она механизм сил, соединенных друг с другом внешней причинностью. Раздумья над Спинозой, готовность признать его философию снова показывают нам, как было и в стихотворении "Безумие", сколь часто сомневался Тютчев в природе по Шеллингу - живой и человекообразной. Сам Шеллинг в свое время шел от Спинозы, но ставил себе целью преодолеть его механистические и рационалистические мотивы. Для Тютчева этот сделанный Шеллингом труд преодоления отменяется - перед Тютчевым снова "философия камня", внешних сил, соотнесенных друг с другом по законам механики и геометрии. В стихотворении своем 1836 года Тютчев писал, гневаясь на инакомыслящих:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик…
А здесь он сам уверяет: природа - слепок, природа - бездушный лик, жизнь и сознание - случайный придаток к ней.
Для пантеизма, для философии Шеллинга органическая жизнь являлась ключом к бытию; неживая природа рассматривалась как вырождение органической, как частный и анормальный случай ее.
Пантеизм брал под свое покровительство всю органическую жизнь в целом. Без предпосылок пантеизма перевес, казалось, переходит на сторону механистических концепций, согласно которым жизнь - "игра внешних, чуждых сил". В стихотворении 1836 года Тютчев сталкивает две концепции - органическую и механистическую - ради прославления первой и ради посрамления второй. Но стихи о камне меняют дело, в них все оценки - обратные.
Колебания Тютчева зависели от того, чью точку зрения он принимал - мира возможностей и желаний или же мира наличного и действительного. То и дело Тютчев переходил от мечтаний, "чудесных вымыслов" к фактам, и ему видна была тогда на большую глубину зловещая суть европейской жизни.
Тютчев по-своему и очень напряженно переживал противоречия современного мира. Ему свойственно было и романтическое чувство бесконечности резервов жизни, ее внутренних возможностей, и другое чувство, тоже романтическое, - относительности, стесненности всякой жизненной формы. Что бы ни представало перед Тютчевым, он всегда подозревал великие несоответствия между явным и тайным, наличным и скрывающимся, идущим в жизнь и уже пришедшим в нее. Повседневная практика обнаруживала, что современный мир находится в распоряжении воинствующего индивидуума и его "злой жизни", как названа она в тютчевских стихах. Повсюду сказываются последствия и отголоски этой "злой жизни", столько же губительной, сколько и всепроникающей.
К теме человеческой личности Тютчев относился со страстью, естественной для просвещенного русского, испытавшего режим Аракчеева, потом императора Николая. Стихи, написанные Тютчевым по поводу его наездов в Россию, всегда об одном и том же: как мало жизни и движения в родной стране, в каком загоне находятся здесь человек и его инициатива. Юным студентом Тютчев говорил Погодину: "В России канцелярия и казарма", "все движется около кнута и чина". В зрелых стихах он пишет о "сне железном", которым все спит в империи царей (сравни с "зимой железной" в стихотворении о декабристах). "Человек лишь снится сам себе", - говорит Тютчев о российской действительности. Он ощущает мертвенный покой; всех и вся умышленно содержат в скудости, проявления жизни похожи на "лихорадочные грезы". Были трагические жалобы на социальную несудьбу России у Пушкина, потом у Гоголя. Жалобы Тютчева одного источника с ними.
Личную свободу, возвещенную буржуазными революциями, Тютчев воспринял жадно. В 20-х годах, после смерти Байрона, Тютчев воскрешает байронические темы. Тютчев снова трактует тему личности с первозданной остротой и смелостью.