Дверь столовой отворилась, и вошло пять человек, одетых просто, но чрезвычайно опрятно. Им могло быть от тридцати пяти до сорока пяти лет. Черты их, довольно резкие, носили отпечаток энергии. Это явились работники с фабрики.
- Здравствуйте, дети мои, - обратился к ним хозяин, протягивая каждому руку. - Доротея, дайте стулья этим честным малым. Садитесь возле меня и выпейте по стакану доброго французского вина.
- Очень охотно, - ответил старший, уже десять лет служивший помощником мастера на фабрике.
- Меня не удивляет, что вы пришли; я вас ожидал сегодня.
- Мы так и думали. Разве могли вы предположить, чтобы мы отпустили старшего сына дома, не пожелав ему доброго пути? Не правда ли, господин Мишель, вы знали, что мы явимся к вам на прощанье?
- Не только знал, но и желал вас видеть. Мне было бы грустно уехать, не пожав вам руки.
- О! Вы, кажется, не со вчерашнего дня нас знаете; вот мы к вам и явились, - молвил подмастерье. - Итак, - продолжал он, обращаясь к Гартману, - с вашего позволения, сударь, я скажу, что мы очень опечалены на фабрике отъездом господина Мишеля. Вчера по окончании работ мы собрались и решили с общего согласия, что пятеро из нас пойдут сегодня в Страсбург проститься с вами, господин поручик, от имени всех и передать вам наши пожелания успеха во время кампании, чтоб вы вскоре вернулись к нам с густыми эполетами. На нас пятерых и пал жребий исполнить поручение товарищей. В три часа мы пришли к старшему управляющему, господину Поблеско, который заменяет вашего батюшку в его отсутствие, отпросились у него, и вот мы тут.
- Спасибо, Людвиг, спасибо, добрый друг, - ответил Мишель. - Скажите вашим товарищам, что я глубоко тронут чувствами, которые вы мне выразили от их имени и от своего. Вынужденный к временной разлуке с теми, кого люблю, я ценю ваше сочувствие. Пожелания ваши, я уверен, принесут мне счастье, и я вернусь вскоре если не с густыми эполетами, то, по крайней мере, очень счастливый тем, что нахожусь опять посреди вас.
- С вашего позволения, господин Мишель, если объявлена будет война, как говорят, уже вы задайте добрую трепку этим пруссакам. Они стоят того.
- Постараюсь, - ответил Мишель, смеясь.
- О! Я полагаюсь на вас. Если же они пожалуют сюда, будьте спокойны, они найдут, с кем переведаться; эти толстые швабы, мы их посадим на их каски с острыми верхушками.
Немного рискованная острота старого подмастерья вызвала улыбку на всех лицах. Грустно начавшийся обед был кончен со смехом, с шутками и обильными возлияниями, в которых Людвиг и его товарищи приняли значительное участие, прежде чем вернулись на фабрику, слегка выписывая мыслете и весело распевая старые застольные песни.
Часам к десяти вечера гости разошлись. Мишель простился с отцом и с матерью, и, сказав несколько слов сестре, вышел с Люсьеном пройтись по городу.
Гартман и жена его, которые в присутствии дорогого сына имели твердость сдерживать свое горе, тотчас ушли к себе, чтобы без свидетелей дать волю душившим их слезам.
Молодые люди гуляли недолго. Они скоро вернулись домой и распростились. Мишель сократил прощание под предлогом, что надо еще уложить чемодан; Люсьен пошел лечь и не замедлил заснуть со свойственной молодости беззаботностью, которую никакое событие, как важно бы ни было оно, потревожить не может.
Когда же Мишель удостоверился, что все в доме спят, он вышел из своей комнаты со свечою в руке, прошел коридор и, дойдя до двери, смежной со спальней родителей, остановился и слегка постучал два раза.
Дверь немедленно отворилась и сестра его появилась на пороге.
- Входи, Мишель, - сказала она, - я ждала тебя с нетерпением.
Молодой человек вошел, тщательно затворил за собою дверь, задул свою свечу, теперь не нужную, и сел на кресло возле сестры.
- Как я тебе благодарна, Мишель, что ты мне уделяешь свое последнее посещение и последние минуты перед отъездом! Ты не можешь представить себе, как я признательна за такое предпочтение с твоей стороны.
- Полно, так ли, сестрица, и не другая ли у тебя мысль на уме? - улыбаясь, возразил Мишель.
- Какую же другую мысль могу я иметь?
- Как знать! Кто может льстить себя убеждением, что читает в сердце девушки? Самая невинная и прямодушная имеет тайны, которые часто скрывает от непосвященных и даже иногда силится скрыть от самой себя.
- Что ты хочешь этим сказать, брат?
- Ничего более, кроме того, что сказал.
- Признаюсь, я тебя не понимаю.
- Будто бы? Ну, Лания, сознайся откровенно, разве я не подстрекнул твоего любопытства, когда сказал тебе сегодня по уходе гостей, что мне надо поговорить с тобою о важном деле, которое должно остаться между нами?
- Однако…
- Без изворотов, пожалуйста! Ответь мне откровенно, сестра.
- Да ведь я же не была бы женщиною, если б не чувствовала любопытства.
- То есть, что твоя головка заработала, стараясь угадать, что бы я мог тебе сказать.
- Правда, Мишель, я не вижу причины скрывать этого.
- И ты, пожалуй, угадала? - прибавил он, плутовски улыбаясь.
- Ну, уж этого-то нет! - с живостью вскричала она, вспыхнув как маков цвет. - Клянусь, что я не подозреваю!
- Берегись, сестренка! - шутливо погрозил он ей пальцем.
- Зачем ты меня так мучишь? - вскричала она с движением досады.
- Вот тебе на, теперь! Я ее мучу, а еще ничего не говорил!
- Ну да, потому и мучишь, что ничего не сказал. Говори скорее, зачем ты пришел?
- Ты в самом деле не угадываешь?
- Нет, нет, тысячу раз нет! - ответила она, краснея все сильнее и сильнее.
- Если так, то я должен тебе во всем сознаться. Я пришел…
Она наклонилась к нему с напряженным вниманием.
- Ты уже заинтересовалась?
- Ах! Ты несносен, Мишель. Не знаю, право, что с тобою сегодня, - заключила она и вдруг откинулась назад, пленительно надув губки.
- Однако, ведь это не так легко, Лания! Если б еще ты мне немного помогла…
- Как же мне помочь, злой ты этакий, когда я ничего не знаю?
- Скажи, пожалуйста, как странно наше положение! Ты ничего не знаешь и я ничего, а между тем мы оба хотели бы знать.
- О, Господи! - пробормотала она и с досадою стала кусать свои розовые ноготки.
- Престранно, право, - повторил он как бы сам с собой, - именно то же говорил мне бедный Ивон, обнимая меня, когда прощался.
- Что ты там бормочешь о господине Кердреле?
- Вот как! Ивона мы теперь уже величаем господином Кердрелем!
- Ты решительно сегодня невыносим, Мишель.
- Ну, ну, успокойся, сестренка, и смени гнев на милость. Ты знаешь, как я тебя люблю. Если тебе неприятно, чтоб я говорил с тобою об Ивоне, я не скажу ни единого слова, хотя мне это, право, будет тяжело. Ведь он мой лучший приятель, почти брат.
- Ничего подобного я не высказывала, Мишель, напротив. Ты упомянул об Ивоне и я спросила, по какому поводу ты о нем говоришь.
- Видно, я не так тебя понял, виноват.
- Что ж тебе сообщал Ивон?
- Да точно то же! Что ничего не знает, а очень желал бы знать.
- Знать что?
- В том-то и заключается вся суть. Я также не знаю. Вот и пришел я к тебе в той мысли, что может быть…
- Может быть что? - спросила она, потупив взор.
- Видишь ли, Лания, - сказал Мишель, взяв ее руку и нежно пожимая ее в обеих своих, - пораздумай хорошенько; быть может, ты и найдешь в глубине души ответ, которого мы доискиваемся. Тебе восемнадцать лет, сестра, ты чиста как ребенок, ты хороша, даже красавица; много мужчин подходят к тебе с трепетом и удаляются со вздохом сожаления. Спрашивала ли ты когда-нибудь свое сердце?
- Ах, брат, пожалуйста!
- Прости меня, если я вынужден настаивать. Обстоятельства так сложились, что мне не хотелось бы расстаться с тобою, не объяснившись. Кто может предвидеть будущее? Кто знает, что нам готовит судьба?
- Не произноси таких ужасных слов!
- Увы! Моя милочка, небосклон заволокло грозными тучами. Я уезжаю. Вернусь ли еще? А если меня не станет…
- О! - вскричала она в ужасе.
- Все возможно, Лания; но я не хочу расстаться с дорогою моею сестрою, не прочитав в ее сердце или, вернее, не заставив ее прочитать в своем сердце при моей помощи то, в чем она никогда не имела бы духа сознаться самой себе. Будь же со мною откровенна как с братом и единственным человеком, которому ты скорее даже, чем отцу, можешь все сказать, не опасаясь дать ему прочесть в глубине твоих мыслей тайну, повторяю, тебе самой, быть может, неизвестную. В числе молодых людей, которых ты видела в это время и дома у нас, и у добрых друзей, нет ли кого-нибудь, кем бы ты безотчетно интересовалась более других?
Молодая девушка потупила глаза, постояла немного в задумчивости, потом бросилась на шею брату и, прижавшись лицом к его плечу, пролепетала дрожащим голосом:
- Ты разве угадал, что я люблю его? С минуту назад я сама этого не подозревала.
- Отчего ты вся дрожишь, Лания? В том, что ты мне доверяешь, нет ничего такого страшного.
- О! Я ни за что на свете не хотела бы…
- Чтоб он знал, что любим? А почему же, позвольте спросить? Прошу поднять голову, сударыня, и улыбнуться мне; если б тот, о ком мы говорим, был не так далеко, а здесь, слово, которое у вас вырвалось, сделало бы его счастливейшим из смертных.
- Разве ты думаешь, что он угадывает? Если б он узнал что-нибудь, я умерла бы со стыда.