В тот день, к которому относится наш рассказ, группа молодежи обоего пола расположилась в беседке из зелени перед трактиром поблизости от обелиска, воздвигнутого патриотизмом страсбургцев в честь их соотечественника Клебера. В беседке горячо обсуждали расписание обеда, так как с утра уже решили обедать вместе.
Мужчин было четверо, от восемнадцати до двадцатидвухлетнего возраста. По небрежной свободе костюма и по общему виду легко было узнать в них студентов.
Из дам, равных числом кавалерам, премиленьких, белокурых гризеток-хохотушек, младшей не было восемнадцати, а старшей двадцати.
Молодой человек, говоривший в эту минуту, имел не более двадцати двух лет. Он был высокого роста и хорошо сложен; обращение его отличалось изяществом; белокурые волосы, голубые глаза, высокий лоб, нос с легкой горбинкой и тонкими ноздрями, рот довольно большой и с пухлыми губами, из-за которых иногда виднелись чудные зубы, и, наконец, четырехугольный подбородок - все вместе придавало ему наружность самую симпатичную, дышавшую в одно и то же время прямотою, твердостью и прямодушием.
Замечательно маленькие руки и ноги изобличали хороший род.
По-видимому, он пользовался значительным влиянием на товарищей, так как те слушали его не только внимательно, но и в некоторой степени почтительно.
- Господа, - говорил он в ту минуту, когда мы выводим его на сцену, - сегодня не простая студенческая пирушка, какие у нас обыкновенно бывают по воскресеньям. Я рассчитываю на двух гостей, из которых одного вы знаете уже, а другого наверно примете радушно.
- Послушай, Люсьен, - перебил один из слушателей, которого наречие слегка отзывалось местным произношением, - ты здесь не в суде, и не на кафедре. Не связывай же предложение с предложением нескончаемою цепью.
- К порядку! К порядку! - вскричали хором остальные, шутливо стуча по столу кулаком.
- Господа, - сказала одна из девушек чистым и приятным голосом, - я со своей стороны нахожу, что оратор говорил очень хорошо и очень разумно. Потому я полагаю присудить Петруса Вебера за то, что он прервал его, к штрафу в две кружки пива, которые мы сейчас и разопьем.
- Одобрено! Одобрено!
- Я протестую.
- Любезный Петрус, - возразил тот, которого называли Люсьеном, - протестовать твое право, но тем не менее штраф-то подавай и мы разопьем пиво.
- Именно! Именно! Подавай сюда две-то кружки! Трактирщик, вероятно, стоявший настороже, явился почти мгновенно с двумя кружками, увенчанными аппетитною белою пеною.
- Делать нечего, - согласился Петрус, - когда пиво нацежено, надо его пить. Подставляйте ваши стаканы, да чу! не давать улетучиваться великолепной манишке, которая, по моему мнению, самою лучшее, что есть в пиве.
- За здоровье Петруса! - провозгласили в один голос присутствующие, весело чокаясь своими стаканами.
- Господа, - заговорил опять Люсьен, - я приступлю к продолжению моей речи с того места, где она была прервана. Но прежде позвольте мне выразить признательность нашему другу Петрусу; я сильно подозреваю, что он с намерением заставил себя оштрафовать, дабы словно невзначай смочить нам горло, а вы сознаетесь, что оно становилось у нас чертовски сухо.
Петрус вынул изо рта огромную трубку, точно привинченную к его губам, и раскланялся перед компаниею с комическою важностью.
- Ну, продолжай, болтун! - прибавил он.
- Позволь тебе заметить, друг любезный, что ты бессовестно ограбил в эту минуту знаменитого актера, виденного мною в Париже, не помню в котором из театров. Ты перебил меня, чтоб пригласить продолжать.
- К делу! К делу! - нетерпеливо закричали все в один голос.
- К вашим услугам, милостивые государи и государыни. Итак, я предлагаю, чтоб на этот раз, в виде исключения, наша пирушка, вместо трех франков с человека, обошлась в баснословную сумму шести франков.
Зловещий ропот перебил оратора.
- Это безумие!
- Просто верх умопомрачения!
- Такой балтазаров пир заходит за все пределы!
- Минуточку, господа; позвольте, пожалуйста, договорить, потом вы вольны будете принять или отвергнуть мое предложение.
- Молчать! - протянул Петрус гнусливо и с невозмутимым хладнокровием.
Водворилась тишина.
- Я вам заявлял уже, что у нас будет двое гостей. Несправедливо было бы заставить вас платить за них, когда они приглашены мною; вследствие чего я обязываюсь внести громадную сумму в двадцать франков, которая и пойдет на вина к вкусному обеду.
- Прошу слова, господа, - сказал молодой человек лет девятнадцати с бойким выражением лица и слегка насмешливою улыбкою, который не прочь был пожуировать.
- Говори, Адольф, но как можно короче.
- Вот что, господа, - начал новый оратор, - для меня очевидно, что нас хотят провести. Безумное предложение почтенного оратора, которого место я занял на этой трибуне, явно служит прикрытием западне. Даром не швыряют золотой монеты, какую наш друг теперь вставил себе в глаз.
- Вопрос уже решен! - вскричали товарищи. - Двадцатифранковая монета налицо. Мы видели ее.
- Он богат и хочет подкупить нас! Пусть себе подкупает!
- Как! - воскликнул с жаром Адольф. - Вы продадите себя за одну монету презренного металла? Еще будь их две!
- И за тем не постоим, милостивые государи, - величественно молвил Люсьен, вставив другую золотую монету в левый глаз.
- Браво! Браво! - раздалось со всех сторон.
- Господа, я побежден, - молвил Адольф. - Это не человек, а галион. Разумеется, мы должны пасть перед всесильным золотом. Теперь для меня ясно, что мы будем обедать с иностранными дипломатами.
- С банкирами-евреями, - поправил другой.
- С кохинхинскими посланниками, - добавил третий.
- Если не с министрами, - значительно произнес Петрус могильным голосом.
- Милостивые государи и государыни, вы все находитесь в заблуждении.
- Послушай-ка, Люсьен, - обратился к нему Петрус, - будь добрым малым и скажи, могу я не расставаться с трубкой?
- Еще бы! Разумеется, будут курить!
- Так эти благородные иностранцы выносят табачный дым? О! В таком случае они не дипломаты и не посланники.
- Надеюсь, Люсьен, - заметил глубокомысленно Петрус, - надеюсь для тебя и для вас, что таинственные гости не окажутся пруссаками.
- Вы с ума сошли, господа. Чтоб помирить вас между собой, я вам скажу, что один не кто иной, как мой брат…
- Поручик зуавов? - вскричали все в один голос.
- Именно; вы его знаете уже.
- Браво! Браво! Какая приятная неожиданность!
- Люсьен, ты заслужил мое уважение, - решил Петрус.
- Вот славная-то мысль, Люсь! - вскричала, показав прелестнейшею улыбкою все тридцать две жемчужины, служившие ей зубами, девушка, которая уже говорила.
- Однако, - прибавил Петрус серьезно, - in coda venenum, как говорится в школах.
- Что означает? - с любопытством спросили девушки.
- То, - ответил Петрус с видом все более и более мрачным, - что Люсьен нам бросил на наживу имя брата, чтоб залепить всем глаза и тайно ввести в наше общество другого гостя, по моему убеждению, наверно миллионера.
- Особенно неприятного я в этом не вижу, - заметила одна из девушек, пленительно надув губки. - Как ты думаешь, Мария?
- Петрус такой мрачный, - ответила та, - у него вечно какие-то мысли с того света, от которых мороз продирает по коже.
- Бедная кошечка! - произнес Петрус могильным голосом.
- Господа, - заявил Люсьен, - другой гость, которого я буду иметь честь представить вам, не только лучший друг моего брата, но и всего нашего семейства, а мой в особенности. Мишель ему обязан жизнью. Это отличный рубака, фельдфебель в той же роте, где и брат, и также с крестом почетного легиона. Вы примете его, смею надеяться, со свойственным вам радушием, когда вы находите стоящим труда оказывать его.
- Господа, - заговорил четвертый из молодых людей, который до тех пор более молчал и только курил, осушивая стакан за стаканом, - я предлагаю выразить признательность нашему другу Люсьену за лестное к нам доверие, и так как всякое доброе дело заключает в себе свою награду, то я бы думал принять его предложение, чтоб пирушка обошлась в шесть франков с человека, и величественно выставленные им напоказ два луидора употребить на хорошие вина, предназначенные украсить этот семейный праздник.
- Любезный Жорж, я говорил об одном.
- Однако показал два.
- А так как намерение равносильно делу, - подтвердил Петрус, который становился все мрачнее, - то эти два луидора, если не фальшивые…
- О, как можно! - вскричал Люсьен.
- Принадлежат нам, - заключил Петрус. - Передайте мне табак, Адольф, у меня погасла трубка.
- Уже? - смеясь, возразил тот. - Ты закурил ее всего только с час назад.
- Правда, но волнение от этих прений заставило меня докурить ее скорее, чем я бы хотел.
С этими словами он принялся пускать вверх громадные клубы дыма.
- У меня к вам еще просьба, господа, - сказал Люсьен.
- Этот человек ненасытен, - пробурчал Петрус, пожимая плечами, - он нас ограбить хочет.
- Я далек от подобных притязаний. Прошу я только вашего разрешения заказать обед и быть распорядителем.
- О, разумеется, согласны! - вскричала Мария, хлопая в ладоши. - Люсь был в Париже; он знает толк во вкусных вещах; надо все предоставить ему.