Гори, гори, моя звезда
Данте ничего не придумал:
он был на том свете и видел все своими глазами,
а когда вернулся,
одна прядь в его черных волосах была
совершенно седая,
как у Лешки,
которому я писала стихи
и с которым мы сидели за одной партой,
и стояли такие морозы,
что нас возили в школу на молоковозе
вместе с флягами, заляпанными застывшим
молоком.Мы сидели в шубах и валенках,
и учительница в варежках
вывела на доске:
"Кем я хочу быть".
И Лешка написал:
"Адским водителем".
А я вздохнула и написала,
что хочу быть поэтом.
А все остальные - что космонавтами.И учительница в варежках
ругала нас с Лешкой,
что один насмотрелся западных фильмов,
а другая бог знает что о себе воображает, -
вместо того чтобы жить жизнью своей страны,
а космонавтов хвалила.
И тогда Лешка сказал -
сказал мне, но услышали все:
"Поехали", -
и мы полетели.И я сидела рядом в красном мотоциклетном
шлеме,
и впереди была вся жизнь
и Новый год.
Не было только верхушки на елку,
и Лешка сказал, что у него есть звезда
и он сгоняет домой,
и я ответила, что вот и отлично, только
возвращайся скорей,
и, сняв туфли, встала на табуретку
и стала наряжать елку:
повесила стеклянные часы,
бусы,
яблоки, -
и хотя стрелки на часах были нарисованные,
начало смеркаться,
а потом стало совсем темно -
и тихо,
только яблоки на елке зазвенели,
когда распахнулась дверь и ввалился Тимоша,
водитель молоковоза.Он тяжело дышал, комкая в руках шапку,
и я усмехнулась: "Горючее кончилось?"
Он ничего не ответил, только посмотрел на меня так,
что я вдруг спросила: "Где Лешка?"
И дядя Тимоша мотнул обнаженной головой
в сторону дороги.
- Он что… звезду разбил?
Дядя Тимоша молчал.
- И… сильно разбил?
Плечи его затряслись,
и он уткнул лицо в шапку.
И я - в белом платье и тонких колготках -
прошла мимо дяди Тимоши,
пересекла двор
и вышла на дорогу,
где не горел ни один фонарь, -
во тьму,
коловшую глаз осколками Лешкиной звезды,
и только тут до меня дошло,
что не горючее -
свет кончился, -
и я побежала:
по морозу
босиком…
И все думали, что я умру, -
а я стала поэтом.
И встретила другого адского водителя.
Его звали Данте.
И когда он повел меня -
круг за кругом, -
я взглянула на седую прядь в его черных
волосах
и подумала,
что таким, каким он вернулся
с того света,
Лешка был
с детства,
а значит, тот свет и есть детство.А мое детство -
звезда моих минувших дней -
Лешка.И стало быть, все будет хорошо
и мы поженимся.
И он будет улыбаться мне
своей гагаринской улыбкой,
потому что на самом деле
он больше всех хотел
стать космонавтом.А я и на этом не хотела быть поэтом,
но не могла же я написать,
что хочу быть Лешкиной женой.
"Рай - это так недалеко…"
Рай - это так недалеко…
там пьют парное молоко,
там суп с тушенкою едят
и с Дантом за полночь сидят.
Там столько солнца и дождей,
чтоб вечно алы были маки:
рай - это там, где нет людей,
а только дети и собаки.
"Дача: клубничное жаркое детство…"
Дача: клубничное жаркое детство,
плюсквамперфект, почти мезозой,
гений: ребенок с геном злодейства
хищно охотится за стрекозой.Археоптерикс щебечет на ветке
с рыжим охотником накоротке,
и преспокойно, как в маминой сетке,
груши-двойняшки спят в гамаке.Ночью на даче скрипят половицы,
зябнет старуха на кресле-одре,
шепчутся девочки-отроковицы,
бродит смородина в красном ведре.Ночью растут позвонки и суставы,
грудь набухает, как белый налив,
в дальние страны уходят составы,
в юность, и до посинения слив,до сентября, до начала мученья:
море и солнце - дачный сезон.
Это наш дом золотого сеченья.
Южная ссылка: Пушкин, Назон.
Мария-Антуанетта
У меня в Трианоне деревьев подстрижены кроны,
будет ночь - будет бал: королевское наше житье.
Но я чувствую кожей, моей ты робеешь короны.
Перестань, дурачок, я ж в постели снимаю ее.Я корону сниму, но сначала сними остальное:
мои туфли, подвязки, чулки, кружева, кружева…
Поскорее, родной! Скоро утро настанет стальное
и потребует хлеба, и смелют меня жернова.Но должно же меж ночью и утром быть что-нибудь
третье,
но должно ж между жизнью и смертью быть что-то
еще…
Я корону сниму, как бродяга снимает отрепья,
и мне станет теплее, тепло, горячо, горячо…Впрочем, стой… Ничего мы уже не успеем с тобою…
Вот идет мой народ - и я чувствую боль в волосах,
потому что короны снимают всегда с головою.
Так что я без всего буду ждать тебя на небесах.
"В моей бестрепетной отчизне…"
В моей бестрепетной отчизне,
как труп, разъятой на куски,
стихи спасли меня от жизни,
от русской водки и тоски.Как беженку из ближней дали,
меня пустивши на постой,
стихи мне отчим домом стали,
колодцем,
крышею,
звездой…Как кесарево - тем, кто в силе,
как Богово - наоборот,
стихи, не заменив России,
мне дали этот свет - и тот.
"К нам равнодушна родина - Бог с ней…"
Н. С.
К нам равнодушна родина - Бог с ней,
и эта боль уже переносима.
И берег, что похож на берег Крыма,
теперь мне с каждым годом все родней.Тот берег только издали скалист -
вблизи же он поблескивает влажно
и что-то, что совсем уже неважно -
подъем или отбой, - трубит горнист.Там солнце светит, и звезда горит,
и смуглый мальчик что-то говорит,
и рыбаки вытаскивают сети,и весело сгружают свой улов,
и так шумят, что мне не слышно слов.
Но мальчик не нуждается в ответе.
"Юрий Гагарин был великий русский поэт…"
Юрий Гагарин был великий русский поэт:
Россия выпихнула его из себя в небо,
как в ссылку, как на Кавказ,
и он сел в карету, то есть в ракету, -
ибо путь ракет - поэтов путь, -
сказал: "Поехали!.." -
и улыбнулся своей гагаринской улыбкой.
И в этой улыбке была вся Земля,
все лучшее, что на ней есть,
"Земля в сиянье голубом",
весть -
небу от человечества, -
потому что поэт - тот, кто говорит с небом,
словно языковой барьер, преодолевая земное
притяжение.
"Сначала жаль только Татьяну…"
Сначала жаль только Татьяну,
потому что ее не любят,
и Ленского,
потому что его убивают.
А потом жаль Онегина,
потому что куда страшней,
когда не любят и убивают не тебя, а ты.
А потом - Ольгу,
потому что самое страшное -
убивать, не замечая, что убиваешь.
А потом - опять Татьяну,
потому что она любит того, кого убивает.
А потом - опять Онегина,
потому что он все-таки жив,
А потом жаль всё: "наше всё", -
потому что его убили.
А потом жаль всех нас,
потому что мы лишние,
потому что в России все живые лишние.
Метемпсихоза
Себе в день рождения
Несметность тел и неизменность душ.
Когда б могла я верить в эту чушь,
я б захотела быть не мотыльком,
не птицею, не рыбой, не цветком,
не горною вершиной, не звездой,
а женщиной. Причем, не молодой,
а между тридцатью и сорока:
не больше и не меньше. На века.
"Об жизнь земную изувечась…"
А. В.
Об жизнь земную изувечась,
о всех, кто в ней - меж нас - гурьбой,
я знаю, для чего мне вечность
за гробом:
чтобы быть с тобой.
Здесь места нет,
где быть нам вместе,
но там, где ты мне будешь брат,
нет места ревности и мести…
…Жаль только, с братьями не спят.
"Курск"
А родина, как водится, одна,
а у нее нас много, слишком много…
И если на нее взглянуть со дна,
то до нее нам дальше, чем до Бога.И нет нас там, где ищете вы нас:
в гробу железном нас искать нелепо,
последний в жизни выполнив приказ,
всем экипажем поднялись мы в небо.…Такая смерть - что не собрать костей,
такая жизнь - где ничего не светит…
Россия, береги своих детей,
не то одна останешься на свете.Не реки впадают в море -
в море впадает горе:
никогда его на карте не убавится…
Нынче самое большое море -
Баренцево.
Песня о десантниках
Поскидали десантники,
словно формы, тела.
Улетели, касатики,
не дождавшись тепла.То не ангелов пение,
не оркестр духовой -
это бабье терпение,
перешедшее в вой.Кто-то скажет: "За Родину…"
Кто-то всхлипнет: "Зазря…"
И, подобная ордену,
загорится заря.Дать бы всем: Богу - Богово
и царево - царю,
а всем прочим немногое -
вот такую зарю.Станут младшие старшими -
в небеса из грязи.
Не торгуются с павшими:
все, что хочешь, проси.