- Положитесь в этом на меня. Вот, Мишель, возьмите эту памятную книжку, - прибавил он, подавая ему дорогой бумажник, - тут отмечены все мои пароли и лозунги, мои особенные знаки, имена и приметы людей, которым будет поручено сообщаться с вами, когда представится надобность, и еще много других указаний, которых важное значение вы скоро усмотрите, так как они будут вам чрезвычайно полезны.
Оба встали.
- Вы уходите? - спросил Мишель.
- Надо, мой друг, но мы увидимся скорее, чем вы полагаете. А! Еще одно слово: станьте вечером с вашим отрядом у Дуба Высокого Барона. Оборотень знает это место и приведет вас.
- Зачем вы мне советуете это? Я имел намерение подойти ближе к Страсбургу.
- Этот привал не заставит вас дать большого крюка, сделайте, что я вам говорю, спасибо мне скажете. Вы встретите, - прибавил он с тонкою улыбкой, - несколько лиц, которых видеть, там не ожидаете.
- О ком же вы говорите?
- Ни слова более, друг мой, я хочу доставить вам все удовольствие неожиданности! - вскричал он с веселым смехом.
- Вы человек ужасный с вашими недомолвками, любезный Отто, - отвечал Мишель не менее весело.
- То же утверждают и пруссаки, с тою разницей, однако, что они считают меня демоном, - насмешливо возразил он. - Ну, до свидания, любезный Мишель; смотрите, не забудьте Дуба Высокого Барона.
- До свидания же, когда вы так упорно остаетесь таинственным, друг мой. До скорого свидания, не так ли?
- Конечно, до скорого свидания, Мишель, теперь мы союзники, у нас интересы общие.
Поглощенные разговором, молодые люди безотчетно шли по направлению к дороге и достигли крайнего рубежа леса.
В ту минуту, когда они обменивались последним пожатием рук и готовы были разойтись, до них донесся довольно громкий гул, который усиливался с необычайной быстротой.
- Что это? - вскричали оба в один голос.
Они взглянули на долину. Дорожная карета, запряженная парою сильных лошадей, мчалась во весь опор по извилистой дороге вдоль берега речки, где произошла главная схватка.
- Что бы это означало? - пробормотал Отто.
- Подождем, - сказал Мишель, - вероятно, скоро узнаем.
- Пожалуй, - согласился Отто, осматривая свои револьверы.
Время от времени белокурая женская головка показывалась в окне кареты.
Молодые люди, любопытство которых сильно было возбуждено, ожидали с нетерпением, когда карета поравняется с ними, чтоб попытаться разглядеть черты странной путешественницы.
Между тем карета все катилась с одинаковой стремительностью, когда вдруг ямщик натянул вожжи и лошади остановились на дрожащих ногах именно против того места, где вольные стрелки притаились за кустами, дверца кареты распахнулась с шумом, и прекрасная молодая женщина проворно выпрыгнула на дорогу, словно испуганная косуля.
При виде женщины, которую узнал тотчас, Мишель вскрикнул от изумления и бросился к ней навстречу.
Отто пошел за ним, не зная, что и думать.
- Графиня! Вы здесь, - вскричал молодой офицер, - когда я расстался с вами вчера утром?!
- И вероятно, полагали, что я уже далеко, - возразила она с пленительною улыбкой. - Так нет же, я не далеко, как вообразили вы, и вернулась единственно для вас.
- Для меня, графиня? Простите, я совсем не понимаю…
Не ответив, графиня повернулась к Отто, лицо которого закрывала черная бархатная маска.
- Ого, - засмеялась она, - маска! Вот странно-то! Можете снять ее. Я была вашею противницей, но признательность, - прибавила она, бросив на Мишеля нежный взгляд, - заставила меня перейти на вашу сторону, доказательством тому служит мое присутствие здесь в настоящую минуту.
- Простите мне маскарадный костюм, - возразил молодой человек, снимая маску, - теперь я понимаю, как он неуместен относительно вас и что на доверие ваше я обязан ответить таким же доверием.
- Отто фон Валькфельд, начальник партизанского отряда, - представил Мишель своего приятеля и прибавил: - Графиня фон Штейнфельд.
- Я много слышал похвал вашему уму и красоте, графиня, - в свою очередь сказал Отто, кланяясь, - но вижу теперь, что действительность выше всего, что передает молва.
- Ради Бога, пощадите, - возразила графиня, все улыбающаяся, - мы здесь в странной гостиной для комплиментов, впрочем, - прибавила она серьезнее, - и мне и вам время дорого, а я вернулась нарочно для того, чтобы сообщить весьма важные вести, которые вам необходимо знать как можно скорее.
- Говорите, говорите, графиня! - вскричали молодые люди в один голос. - Мы слушаем во все уши.
- Сядемте в мою карету, господа, нам удобнее будет говорить, чем на большой дороге, где легко привлечь к себе внимание.
- Пусть лучше карета въедет в лес, - с живостью сказал Отто, - ее никто не увидит, и нам нечего будет опасаться ни шпионов, ни любопытных.
Предложение было принято, почтарь соскочил наземь, взял лошадей под уздцы, ввел их в лес и скрыл экипаж в густом кустарнике, где его не было видно. Тогда графиня повторила свое приглашение молодым людям, которые приняли его, и они втроем расположились в карете, тщательно затворив за собою дверцы, для большей предосторожности, чтобы почтарь не мог подслушать их, графиня спросила у партизан, не говорят ли они по-испански или, по крайней мере, не понимают ли этого языка.
Оба ответили утвердительно чистым кастильским наречием, на котором и завязался разговор.
Однако не тотчас.
Казалось, грустная озабоченность тяготила графиню, она смотрела с невыразимой печалью на своих собеседников, которые с своей стороны ждали с стесненным сердцем, когда ей будет угодно заговорить.
Наконец она, очевидно, переломила себя, глубоко вздохнула и сказала голосом, дрожавшим от волнения:
- Господа, простите мне, что я невольно должна быть дурною вестницей. Увы! Роковою судьбою мне суждено повергнуть вас в отчаяние. Долго я не решалась приехать сюда, но поддалась влечению сердца, внушению моей благодарности, и вот я здесь, полагая, что печальные вести, которые вы должны узнать, переданные мною, покажутся вам все-таки менее горьки, а мне вы простите горе, причиненное вам невольно, во внимание к тому, что заставило меня приехать.
- Ради Бога, говорите, графиня! - вскричал Мишель в волнении.
- Мы мужчины, - прибавил Отто мрачно, - каковы бы ни были бедствия, которые вы нам сообщите, графиня, мы сумеем вынести их.
- Соберите же все ваше мужество, господа, я скажу вам только три слова, но слова страшные: пруссаки в Меце!
- Мец взят! - вскричали молодые люди, остолбенев.
- Нет! - с живостью воскликнула графиня, - Мец не взят, но отдан.
- Мец отдан немцам, это невозможно! - вскричал Мишель горячо.
Отто положил руку ему на плечо.
- Ошибаетесь, друг, - сказал он грустным голосом, исполненным невыразимой горечи и презрения, - это должно было случиться, напротив, это логично.
- Я не понимаю вас.
- Как! Вы не понимаете, что после Седана, где герой 2 декабря поднял парламентерский флаг и сдался, несмотря на энергичный протест генералов и всего войска, герой мексиканской экспедиции должен был выдать Мец, чтобы достойно следовать примеру своего господина? Какое дело этим людям до Франции! Базен командовал вспомогательным войском в Меце; разумеется, Мец был заранее осужден на гибель, недоступный Мец, патриотический Мец, самый могущественный оплот Франции, его надо было выдать, дабы уничтожить нашу последнюю армию, и опозоренная Франция, без оружия, без солдат, отданная во власть варварского победителя, обезумев от бессилия, с отчаяния бросилась в объятия того, кто губит ее уже двадцать лет!
- О, все это гнусно! - воскликнул Мишель, отирая дрожащею рукою две слезы, навернувшиеся у него на глазах и медленно катившиеся по его загорелым щекам. - Такое прекрасное, такое храброе войско, лучшее во всей Франции, последняя надежда ее - и сдаться! Сто восемьдесят тысяч человек складывают оружие на открытом поле, маршал Франции выдает неприятелю в одно и то же время свое оружие, артиллерию, боевые припасы, знамена и город, который ему поручено было защищать! Это верх низости и позора, подобного бедствия не встречалось в самые печальные эпохи нашей истории!
- С Бонапартами всего можно ожидать, пусть завтра заключат мир, и эта же партия нагло поднимет опять голову, надругается над нашими несчастьями, которые она же и причинила, станет обвинять всех преданных отечеству людей, поднявшихся, чтобы спасти его, и заявит свое право на трон как дарованное ему свыше!
- Боже мой! Франция, униженная, побежденная изменою, Седан, Мец, Эльзас и Лотарингия, занятые неприятелем и под игом прусской сабли, наши города и провинции, отнятые и разоренные, - столько позора и жестоких бедствий из-за гнусности и низости одного человека! Пусть же будет так! - воскликнул Мишель в порыве великодушного самоотвержения. - Если надо испить до дна чашу страданий, мы головы не склоним под их гнетом, напротив, восстанем гордые, решительные, непобедимые! Будем сильны, как отцы наши в 1792-м, не сложим оружия и будем бороться до последнего издыхания, до последнего патрона! Да пробудится вновь на нашей старой галльской земле дух великого и самоотверженного патриотизма! И если мы падем в этой борьбе разгромленных титанов, по крайней мере, мы падем истинными патриотами, с криком "Да здравствует республика!", и наша пролитая кровь вызовет мстителей, честь Франции будет спасена и мы вынудим свет не жалеть нас, но удивляться нам.
- Вы правы, друг, одна республика может спасти Францию, заставить ее возродиться вновь, опять стать великою и славною, мы должны лечь костьми при тысяче раз повторяемых криках "Да здравствует республика!".