Дорофеев Владислав Юрьевич - Вечерник стр 7.

2003

Канон перекрестка

время в Петербурге – как устрица
дождь здесь – бесконечная категория
чайки горизонт щиплют с наших ладоней
волны доходят до подбородка мертвых
небо драпировано андреевским стягом
пахнет навозом медная тень истукана
все мы повернули направо от всадника
сделавшись темой, поводом иной аллегории
разве кто возьмется доказать обратное,
дабы распознать превратную силу движения

меряет Петра первородок треугольными шагами
в красном пребывает фиолетовый отклик
портит вид на Смольный гранитная колоннада
куст сирени у Астории закрывает нападавших
набережная Дворцовая исхожена сапогами
парусник спускает паруса в тихой гавани
Летний сад работницы моют по спирали
мысли взлетают в небо и никуда не уходят
город – как пособие по русской анатомии
вымараны наши лица кровью героев падших

близко к Достоевскому лежит тот самый Клодт
Мусоргский оказывается под звездой иудея
Дельвиг превратился в фигуру для диссертаций
ноет в глазном яблоке заноза Адмиралтейства
Петербургская Ксения молится о Тарасе Шевченко
Пушкина уставшее сердце покоится на территории
город поражен проказой букварной истории
смысл сознания искажен разводными мостами
Раухфус – это не человек – ждёт на Лиговском восемь
скручиваемся у входа и превращаемся в тишину

краем блюдца северного плоского небосвода
солнце прорывается сквозь рябь сползших туч,
высвечивая угол Римского-Корсакова и Большой Подъяческой,
выхватывая нас в полном составе из темноты
консул на балконе читает газету на голландском
набережная Английская под ним геометрически чиста
ждет своего часа, рассвета, которого не бывает
впрочем, как заката, разве что на переломе лета
словно пять лучей распластаемся над проспектом
планы имперские воплощая, в камне-металле стынем

цокают земными переходами лошади, как прохожие
старой заплачу десять рублей за переростка
алые стеклянные стены украшают собой подземелье
детских намерений книгу всегда отыщу внизу
мыши продают мышей в исходящем метро-мире
ангелы торопятся путями из невидимых линий
выйти на поверхность почти невредимыми
в Царское село никто не едет давно, никогда
правая поверхность головы ноет, черепа сколоты
левый глаз ребёнка желтеет от соприкосновения

пусто в казематах, рядом полусвятые останки
траур на природу надвинулся нелепой случайностью
знамени России правильнее быть чёрно-красным
в жилах закипает страсть понемногу у многих
траченные молью дома превращаются в декорации
лестницы высокие мотивы навевают блокаду
чёрствый снег ночами вижу за окном одним
мысленное дерево стоит во глубине двора
высохшие ветки почернели, кора облезла
голая натура ждет облегчения своего конца

тучи параллельно плывут тяжелой рекой
вмиг нас всосала пустота пустоты или объема
сядем над водой, и возопим подобно сиренам
видимый для нас перекресток, вновь стал невидим
с грохотом на стук раздвигаются створки стен
ноги над землей дрожат под перестук колесных пар
рапсодия-призрак звучит в центре Сенной площади
всюду нас пускают бесплатно с ребенком четвертым
едва нам не хватило до шестикрылого серафима
тогда бы Нева все внутренности затопила

хватит нам любви, чтобы познать страх смерти
злобствует посланник, напрасно стремился сюда,
где эзотерическая красота не растворит нас никогда
грудь золотокрылого дышит устало, ныне успел
к мостовой пройдем дугой: вновь откинут сенат
бьёт медная рында Рейна последние часы жизни
Рунеберг не оплачет абрис тени, впечатанной в асфальт
флюгер Петропавловский рвется, как перфорация
только одному Богу позволительно вернуться
нам всем остаются нелепые с виду новации

кладбище Смоленское каналом разрезано на части
слева блаженная в красной юбке и зеленой кофте
чёрные слова веры на голубом фоне – завет правды
буквы нарицательны и обращены к сердцу
уровнем земли не исчерпываются захоронения живых
вряд-ли известно, где упокоился Иоанн Кронштадтский
наше посещение отмечено интронизацией патриарха
в храме Казанском на могиле фельдмаршала Кутузова
сверкающие отцы во главе с митрополитом Вениамином
многая воспели лета монаху недостойному Алексию

петербургские белые ночи не для пения панихид
время нам отпущено для духовного покаяния
страшно умирать без душевного раскаяния
прежде никогда земля и небо во мне не сближались
взгляд приобретает в одну секунду вечность
слабительный воздух города пью, будто придурошный
вечером, гуляя у столпа, встречу царицу из дворца
время открывает здесь все, и ворота жизни
с чистого листа поведу рассказ о беспамятстве
прежде запишу канон перекрестка по памяти

2003

Легенда

Привел к Босфору Скобелев войска,
штыки блестят, как будто из стекла,
под солнцем неба русские слова
сквозь стены прорастают, как трава;
София так возжаждала креста,
что, кажется, уже гудят колокола,
и рассыпается, как из песка,
склоненная турецкая луна,
вдруг из стены в пространство алтаря
епископ выступает не спеша,
сжимает антиминс одна рука,
вторая с чашей для причастия;
здесь Евхаристия прекращена
была, когда соборные врата
ломали мусульмане, вереща,
ведь Византия Богу не мила
с тех пор, как уния заключена;
уже кровь истекает из ребра,
хлеб претворяется во плоть Христа,
из просфор вынимается душа,
не токмо чаша, полная вина,
молитва к Господу вознесена;
так литургия верных для Отца
под гул орудий вновь совершена;
в Константинополе из никуда
моря перетекают под себя,
Османская империя мертва,
Стамбул ей имя – или пустота.

2004

Один вечер

Серебряный храню губами вкус креста,
а на макушке упокоится кипa,
и в войковскую синагогу утром ранним
войду один я, тихо под покровом тайны,
передо мной седой раввин расположится,
и хитро подмигнув, ко мне он накренится,
расскажет он о том, что мы – ослы – ленивы,
и как мы с Богом беззастенчиво спесивы,
за ним звезда Давида золотом горит,
за мною пепел поколений говорит,
и выйдя вновь из позабытой колыбели,
мы над собою, словно ангелы, запели,
и вот открою я подаренный сидур,
бараний заорет от счастья мой тандур,
молитва в кровь войдет, как в левый глаз ресница,
и там останется, как желтая синица,
на крайнем стуле осторожно посижу,
в глаза евреям, улыбаясь, погляжу,
и помощи Святого Духа испрошу,
и может быть Его совета не пойму,
я в темноте на землю грешную сойду,
с семьей в суккy благословенную войду,
и, стоя, три благословения прочту,
вина ночного выпью, руки оболью,
и в мед я сладостную халу окуну,
и прикоснусь губами, и глаза сомкну,
и кисти белые талита обрету,
и в ночь я христианскую с семьей уйду.

2004

Молитва

Воспринимаю Тору, как рисунок,
начертанный на этом берегу,
вступаю в воду я, совсем ребенок,
молюсь от страха, плачу и плыву.

Когда я сердцем трезвым голодаю,
воды я пью холодной из реки,
я маленькие волны враз глотаю,
большие понемногу, как грехи.

Я начинаю чувствовать дорогу,
я буквы вынимаю из воды,
я их располагаю очень строго,
наоборот, как камни из стены.

Слова вздымаются крутым порогом,
я руки расставляю и лечу,
хочу, вздымаюсь, высоко и много,
и от любви я бешеной кричу.

И постепенно исчезает тело,
я забываю запах и тоску,
душа становится надменно белой,
и свет безмерный тянется к виску.

Квадрат окна я вспоминаю в зале,
хочу я к вечности припасть в ночи,
но темнота напоминает жало,
оно вонзается, и ты кричишь.

Я ничего уже не различаю,
и слов я никаких не говорю,
одно наверняка я понимаю,
до неба я, наверно, долечу.

Но вот я будто в дикой карусели,
слипаются все лица на пути,
желания, как звезды, отлетели,
луна и солнце, люди – позади.

Хромаю отвлеченно, как Иаков,
как Исаак, я слепну на ходу,
как Авраам, я обручаюсь браком
с сестрою Саррой на своем веку.

Вручат скрижали мне, как Моисею,
как Аарон в священниках гряду,
как Иисус Навuн я ночь развею,
царя, как Самуил я умащу.

И, как Давид, врагов не пожалею,
и Храм я, как конструктор, соберу,
медведица придет, как к Елисею,
как Соломон, я мудрость испрошу.

Я, как Эсфирь, пожертвую любовью,
как Илия, живым я вознесусь,
потом, как Ездра, Храм второй построю,
на части, как Исайя, распадусь.

И Бога испугаюсь, как заразы,
я, как Иона, Слово не пойму,
когда меня кит выплюнет, как пазлы,
я в Ниневию, как пророк войду.

Я на излете мысли обмирая,
в Великое Собрание войду,
проголосую за рецепты рая,
и жажду свою в Мишне опишу.

ТаНах святой составлю на постое,
и книги эти в Библию внесу,
и лишь тогда познаю я иное,
когда я с Богом в диалог вступлю.

Я расскажу о том, как я ничтожен,
как я от святости всегда бегу,
мне страх перед людьми всего дороже,
себя я, к сожаленью, берегу.

Томлюсь, тревожусь я, не постигаю,
ломаются все мускулы лица,
наверняка я ничего не знаю,
я требую защиты у Отца.

Но почему меня Бог не заметит,
но почему меня не защитит;
меня прощением сегодня встретит,
и звуком правды здесь благословит.