Мелентьев Виталий Григорьевич - Иероглифы Сихотэ Алиня стр 25.

- Губкин, проверь-ка линию.

Саша полез на столб, подключил аппарат и крикнул:

- Молчит!

Вскоре раздался еще один взрыв и еще… С той минуты опять началась лихорадочная работа. Скрывая боль, закусывая губы, Пряхин, как и Губкин, полез на столбы соединять провода. Вася как мог помогал им, и все трое не заметили, что вода перестала прибывать. Наконец они добрались до нетронутого участка линии, сделали последнюю остановку и связались с Лазаревым. Тот доложил:

- У меня все в порядке, Почуйко еще на линии, Сенников взорвал затор.

- Жив, значит? - вырвалось у Пряхина.

- Да, жив, - почему-то невесело ответил Лазарев.

Старшина не заметил его грусти. В эту минуту он понял, что смертельно устал и, пожалуй, не дойдет до поста. Губкин смотрел на освещенного неверным, багровым светом старшину, и он показался ему особенно сильным и мужественным. Вдруг Пряхин мягко скользнул прямо в воду. Связисты подхватили его и потащили вверх, на сопку, положили под уступом скалы.

Брезжил рассвет. Редкие, перекрученные ветрами деревья, низкая, выжженная солнцем трава, выпирающие из сопки острые каменные отроги были усеяны каплями и подтеками холодной росы - приближалось утро. Потянул ветерок. Тело стала бить дрожь - промокшая одежда не грела. Старшина очнулся, полежал немного без движения, потом упрямо стиснул зубы, поднялся и прислонился спиной к утесу.

- Надолго застряли? - спросил он.

- Не знаю, - серьезно сказал Саша. - Нужно отогреться, отдохнуть. Простудимся.

- До поста недалеко. Дойдем.

- Это правильно: дойдем. Да ведь нам еще работать нужно.

Пряхин внимательно посмотрел на строгого Губкина, словно увидел его впервые. Нет, это был уже не мальчик - слегка восторженный и милый. Перед ним стоял усталый, в разодранной и перепачканной форме, увешанный оружием и связистским имуществом, спокойный и требовательный солдат. Пряхин подивился такой заметной перемене и заглянул Саше в глаза. В их уверенной сосредоточенности он увидел что-то очень твердое, смелое и в то же время открытое, то самое, что увидел на рыбалке Аркадий. Старшина внутренне насторожился и хмуро сказал:

- Смотри-ка, командир какой…

Но возражать не стал.

Далеко, на вершинах главного хребта, светло-фиолетовыми, почти голубыми пятнами проступали снега. Они оттеняли глубокую и, казалось, бездонную темень, лежавшую на склонах. Все вокруг было величаво и спокойно. Справа еще чадил затихающий пожар, слева, на фоне начинающего зеленеть неба, вырисовывалась вершина сопки, на которой остановились связисты. Пряхин вдохнул чистый горный воздух, принесенный порывом предутреннего ветра, и опять посмотрел на отроги главного хребта.

К костру вернулся Губкин с охапкой дров, с тревогой взглянул на Пряхина. Маленькие серые глаза старшины были широко открыты и, не мигая, смотрели вдаль. Жесткое, обветренное лицо тронула растерянная и в то же время восторженная улыбка. Губкин еще никогда не видел своего командира таким. Саша обернулся и несколько мгновений блуждал взглядом по кромке светящихся снегов и вдруг, тихонько охнув, подался вперед. На его перепачканном копотью лице застыла та же удивленная и восторженная улыбка, что и на лице Пряхина.

Вася Лазарев услышал, как охнул Губкин, тоже посмотрел в сторону хребта и через секунду торжествующе крикнул:

- Иероглифы Сихотэ-Алиня!

Губкин обнял его, прижал к себе.

- Молчи…

Не отрываясь, смотрели они на склоны главного хребта. Там, в густой и, казалось, бездонной темноте, призрачным зеленоватым светом светился огромный иероглиф, точно такой, какой рисовал Николай Иванович, - похожий на букву "А", только с двумя перекладинками. Местами его очертания прерывались, местами зеленоватый свет был особенно ярок, будто там упали предутренние звезды или светились светлячки. Но общее очертание было точным. На склонах главного хребта Сихотэ-Алиня лучился древний бохайский иероглиф. В этом не было никакого сомнения.

- Надо дяде Коле сказать! Значит, все правда! Значит, легенда верная!

- Ну что ж, командир, - почти весело сказал Пряхин. - Принимай решение.

- Надо идти, товарищ старшина. Если вы, конечно, сможете, - улыбнулся Губкин. - Хоть иероглиф теперь от нас не убежит, а все-таки не терпится.

Они начали торопливо собираться в путь.

- Интересно, а почему он светящийся? - задумчиво спросил Губкин. - Ведь Лазарев говорил, что он выписан деревьями…

- Дядя Коля объяснит, - уверенно сказал Вася. - Пойдемте скорее на пост. Он все расскажет.

24. ЖИЗНЬ ИДЕТ ДАЛЬШЕ

Когда Пряхин и солдаты пришли на пост, на нижней вырубке, задрав хвост и устало опустив лопасти винта, стоял вертолет. Несколько связистов выгружали из него имущество. Вася покосился на не виданную им машину, но не выдержал и закричал:

- Дядя Коля! Нашли! Иероглиф нашли!

Осунувшийся, с небритой клочковатой щетиной на впалых щеках, Николай Иванович слегка побледнел, потом его скуластое лицо покрыл румянец.

- Этим не шутят, - сказал он предостерегающе.

- Да честное слово, нашли!

- Верно, верно, - подтвердил Пряхин.

Захлебываясь, Вася рассказал, как было дело, и показал, где они увидели необычное свечение.

- Но почему, почему он светился?

- Не знаю… - несколько растерялся обрадованный Лазарев. - Не знаю… Впрочем… Ну да… Как же это я раньше не подумал! Ведь понимаете, товарищи, иероглиф, по преданию, высаживали много веков назад. Что ж удивительного, если обозначавшие его деревья успели к нашим дням умереть, свалиться на землю, а на их месте выросли молодые. Но умершие деревья лежали на склоне каменистой горы и медленно гнили, тлели. Понимаете, гнили? А кто из вас не видел ночью светящихся гнилушек? Когда над ними стоял лес, заметить свечение издалека было невозможно. А когда лес был либо свален порывами ветра, либо просто очищен от листьев и стал как бы прозрачным, заметить свечение было уже нетрудно. Нужно только уметь наблюдать.

- Здорово! - улыбнулся Пряхин. - Значит, легенда не подвела.

- Выходит, - хитро усмехнулся Лазарев. - Я вам даже больше скажу. Секретарь райкома просил вашего командира послать за мной вертолет потому, что из Москвы прибыла поисковая группа. И добился ее тот самый мой бывший механик-водитель Васьков. И еще, чтобы вас не смущало последнее обстоятельство, в нашей школе в этом году задержали занятия на месяц: достраивают интернат. Ведь наши ученики - таежники, лесные работнички. А сентябрь здесь в лесу - месяц сбора урожая, и они все разбрелись по тайге. Вот мы и решили немного передвинуть начало учебного года…

- Почему вы мне об этом говорите? - нахмурился Пряхин. - Притом именно теперь?

- Видите ли, во всем нужна ясность. Я ее вношу. А раньше почему не сказал? Да просто не подумал, что это может вызвать подозрения. А вы… вы тоже промолчали. А ведь, если бы мы сразу поговорили, было бы много лучше.

- Пожалуй… - смутился Пряхин. - Да ведь неудобно беспокоить больного человека… - И чтобы прекратить в общем-то не очень приятный разговор, резко спросил: - Кто прибыл на пост?

- Командир взвода - он со своими солдатами пошел на линию - и ваш батальонный врач.

- А врач где?

- Захватил пробирки, приборы и пошел к реке.

- Кстати, не звонили, что это все-таки было?

- Звонили. Крупный метеорит. Вы заметили, что все время было много падающих звезд? Видимо, земля встретилась с роем метеоритных тел - остатками давно взорвавшейся планеты или кометы. И вот один из них прорвался через атмосферу и наделал столько бед.

- Выходит, ничего страшного!

- Выходит… Тренировочка, так сказать, в условиях, максимально приближенных к боевым. Так ведь теперь говорят в армии?

- Так, - согласился Пряхин, помолчал и спросил: - А… Сенников не приходил?

- Я ждал этого вопроса, - задумчиво сказал Лазарев. - Понимаю, вам нелегко, но поговорить об этом солдате требуется.

- Мне самому с ним разобраться нужно, - задумчиво ответил Пряхин, не любивший, когда кто-либо вмешивался в его командирские дела.

- Я попробую вам помочь. - И Николай Иванович рассказал все, что ему было известно о Сенникове.

- Что же теперь с ним делать? - спросил старшина.

- Думаю, что самое главное уже сделано, он переломил себя: все-таки он взорвал завал. Придет - решите. Но… - Николай Иванович замялся.

- Что "но"?

- Дело в том, что, возможно, во мне говорит сейчас педагог. Хотя командир, офицер тоже педагог-воспитатель… Так вот. Я бы не советовал ругать его, накладывать взыскание. Это может надломить парня, сбить с правильного пути. Он, по-моему, уже наказал себя и, что самое главное, доказал, что исправился. Но… Но оставлять его на посту я вам не советую.

- Почему?

- Видите ли… Ему здесь все будет напоминать о его постыдном поведении, и товарищи ему не простят. Они молоды, а молодости, знаете, иногда свойственна чересчур жестокая справедливость.

- Хорошо, - прищурился Пряхин. - Подумаю.

Он тяжело вздохнул и впервые за все эти трудные сутки посмотрел на свои больные натруженные руки. Они кровоточили, и кровь, перемешиваясь с копотью, засыхала коркой. Ныли ссадины и ожоги. По мере того как его оставляло напряжение последних часов, и руки, и лицо, и все тело начали болеть все сильней и сильней. Пряхин, морщась от боли, раздраженно спросил:

- Где же этот врач?

- Губкин с Васей пошли за водой и приведут его.

Батальонный врач, уже пожилой, начинающий полнеть капитан медицинской службы, еще взбираясь по склону, начал отчитывать Пряхина: